Старик Хоттабыч (часть 3)
Поделитесь детством

Это заключительная часть «Старика Хоттабыча». Ссылки на начало и середину книги: первая часть и вторая.

45. Ковёр-гидросамолёт «ВК-1»

— Куда ты? — окликнул Волька Женю, быстро поплывшего куда-то в сторону. — Всё равно до берега не доплыть. Не трать силы, ложись на спину.

Женя послушался. Лёг на спину и Хоттабыч, бережно приподняв в правой руке свою шляпу.

Так началось единственное в истории мореходства совещание потерпевших кораблекрушение, на котором ораторы высказывались лёжа на спине.

— Вот мы и потерпели кораблекрушение! — чуть ли не с удовлетворением произнёс Волька, самочинно взяв на себя обязательства председателя. — Что ты там задумал? — спросил он, увидев, что Хоттабыч стал выдёргивать свободной левой рукой волоска из своей бороды.

Советуем послушать мюзикл-сказку «Старик Хоттабыч». Запись с пластинки погружает в ретро-атмосферу. 

— Я хочу вернуть назад наш корабль.

— Успеешь, — сухо остановил его Волька. — Ещё вопрос, хотим ли мы на него возвращаться. Мне, например, не хочется. Прямо скажем: на нём не человеческие, не советские порядки. Даже вспомнить противно.

— По-моему, тоже. «Любезный Омар» отпадает, — поддержал его Женя. — Только вот что, Хоттабыч: надо поскорее позаботиться о спасении матросов. А то как бы они не погибли вместе с судном.

Хоттабыч насупился:

— Меньше всего пусть беспокоит вас судьба моих недостойных слуг. Вот уже пять минут, не менее, как они в Аравии. Там они проживают постоянно, там они и сейчас ждут моих дальнейших приказаний. Но объясните мне, о мачты моего сердца, почему бы нам не продлить наше путешествие — на «Любезном Омаре»?

— Кажется, тебе ясно сказано, — отвечал Волька.

— И вообще, — заметил Женя, — парусник — слишком неверный и медленный тип судна. Зависишь от всякой перемены погоды. Не-е-ет, «Любезный Омар» окончательно отпадает.

— О якоря моего счастья! — жалостно захныкал Хоттабыч. — Я сделаю всё, чтобы.

— Бесспорно отпадает, — снова перебил его Волька, поёживаясь. Было очень неприятно лежать в воде одетым и обутым. — Остаётся выяснить, что ещё может нам предложить Хоттабыч.

— Я могу вас взять подмышки и полететь.

— Отпадает! — отрезал Волька. — Слуга покорный — летать у кого-то подмышками!

— Не у кого-то, а у меня! — обиделся Хоттабыч.

— Даже у тебя.

— Тогда я осмелюсь предложить вашему просвещённому вниманию ковёр-самолёт. Превосходнейшее средство передвижения, о разборчивые друзья мои!

— Вот уж не сказал бы, что превосходнейшее! Замерзаешь на нём, да и летишь медленно и без всяких удобств, — задумчиво промолвил Волька я вдруг воскликнул: — Идея! Честное пионерское, идея!

Он тут же камнем ушёл подводу, так как в припадке восторга не придумал ничего лучшего, как начать самому себе аплодировать. Он вынырнул, сопя и отплёвываясь, снова улёгся поудобнее на спину и, как ни в чём не бывало, продолжал:

— Нужно усовершенствовать ковёр-самолёт, — сделать обтекаемой формы, утеплить, оборудовать койками и поставить на поплавки.

Труднее всего было объяснить Волькино предложение Хоттабычу. Во-первых, старик не знал, что такое «обтекаемая форма»; во-вторых, понятия не имел о поплавках.

Такая, казалось бы, простая вещь — «обтекаемая форма», а объяснять пришлось очень долго, пока не догадались сказать, что обтекаемый ковёр-самолёт должен быть похожим на огурец, у которого, понятно, выдолблена сердцевина.

Кое-как, тоже с превеликими трудностями, растолкована старику в насчёт поплавков.

И вот наконец взмыл в воздух и лёг курсом на зюйд-зюйд-вест обтекаемый ковёр-гидросамолст «ВК-1». В переводе с авиационно-конструкторского языка на обыкновенный, житейский, «ВК-1» означало: «Владимир Костыльков. Первая модель».

Похожий на огромный огурец с небольшим хвостиком позади, какие бывают у огурцов, только что сорванных, этот крытый ковёр-гидросамолёт имел три спальных места и в каждом из бортов по два окошка, прорезанных в толстой, мохнатой ковровой ткани.

Лётные качества Волькиной конструкции оказались не пример выше, нежели у обычного ковра-самолёта. Быстро промелькнули под нашими путешественниками Чёрное море, Босфор, Дарданеллы, Малая Азия, иссушеная палящим зноем плоскогорья Аравийского полуострова. Затем глубоко внизу показались жёлтые пески Синайской пустыни. Узкая полоска Суэцкого канала отделяла её от точно таких же жёлтых песков Аравийской пустыни, и это уже была Африка, Египет.

Отсюда Хоттабыч собирался начать свои поиски Омара Юсуфа в Средиземном море: с самой восточной его стороны до самой западной. Но ещё не успел «ВК-1» снизиться до двухсот метров, как Хоттабыч в великой досаде назвал себя старым дурнем, а ковёр-гидросамолёт снова стал набирать высоту и лёг курсом на запад. За время, проведённое в сосуде, Хоттабыч позабыл, что в этих местах впадает в Средиземное море Нил, и вода здесь вечно мутна от ила и песка, которые эта могучая и полноводная река выносит далеко в море. Какие же поиски могут быть в этой густой жёлтой мути? Только глаза засоришь.

Хоттабыч решил отложить обследование этого неудобного района на тот случай, если не удастся обнаружить Омара. Юсуфа в остальной части Средиземного моря.

Прошло ещё немного времени, и они снизились в тихой голубой бухточке, неподалёку от итальянского города Генуи.

46. Интервью с юным генуэзцем

— Прежде всего осторожность! И не болтать! — скомандовал Волька, когда все трое выбрались на берег, а ковёр-гидросамолёт исчез по мановению руки Хоттабыча. — Ещё неизвестно, куда мы попали.

— Определимся по самолёту, — сказал Женя. — Вон по тому.

Откуда-то с запада летел большой самолёт. А надо вам сказать, что во всей 124-й школе не было большего знатока авиации, нежели Женя Богорад. Ему ничего не стоило с первого взгляда определить государственную принадлежность самолёта. Он знал штук сорок опознавательных знаков. Самолёт низко прогудел над нашими путешественниками и скрылся за ближайшим холмом.

— Американский! — заключил Женя. — Белая пятиконечная звезда — опознавательный знак американской авиации.

Пролетел и скрылся за тем же холмом ещё один самолёт. И этот тоже имел на своём фюзеляже американскую белую звезду.

— Одно из двух, — сказал Волька, — мы попали или в Грецию, или в Италию.

— Синьоре Умберто-о-о! — донёсся издалека высокий мальчишеский голос. — Синьоре Умберто-о-о! Вас хозяин зовёт!

— Раз «синьоре» — значит Италия, — сказал Волька. — Значит мы в Италии!

Старик Хоттабыч, Волька и Женька разговаривают с итальянцем. Иллюстрация Г. Мазурина к сказке «Старик Хоттабыч»

— Удивительное дело, как эти американцы летают себе над Италией, словно над какой-нибудь американской территорией! Просто исключительное нахальство! — задумчиво проговорил Женя. — Будь я итальянцем, я бы.

Но как удивились бы наши герои, узнав, кто прилетел только что в Италию на том, первом самолёте! В то время, когда они выражали своё восхищение по поводу того, что они оказались в этой прекрасной стране, на аэродроме за холмом подкатили к приземлившемуся самолёту дюралевую высокую лестницу, и по ней спустился, надменно выпучив маленькие, свиные глазки, господин Вандендаллес собственной персоной.

Но мальчики и Хоттабыч этого ещё не знали.

— Италия! Мы в Италии! Вот это здорово! — не удержался и крикнул Женя. — Утром — в Одессе, час назад — над Суэцким каналом, а сейчас — уже в Италии! Правда, здорово?

Волька замахал на него руками, чтобы он вёл себя потише.

— Ох, и востро же нам надо ухо держать! — сказал он. И, главное, поменьше болтать.

— Да кто нас здесь поймёт? Мы же по-итальянски ни бум-бум! — фыркнул Женя.

— Ничего не значит, что не поймут. Это даже, может быть хуже, что не поймут.

— Почему, о юные мои друзья, вас не поймут? — обиделся Хоттабыч. — Раз я с вами, то и вас поймут и вы будете понимать язык здешних мест, как понимаю его я.

— Тем более надо держать ухо востро! — снова подчеркнул Волька.

Хоттабыч хотел сразу пуститься в поиски Омара Юсуфа, но мальчики уговорили его пойти с ними посмотреть город. По красивой широкой дороге, тянувшейся вдоль берега, только изредка с тихим шелестом проносились машины да, мягко ступая копытцами, брели тяжело нагруженные ослики.

Вскоре показался большой пляж. Кроме нескольких американских офицеров и солдат, на нём никого не было.

Наши путешественники, не останавливаясь, прошли дальше и спустя некоторое время вошли в город Геную.

Высокие, многоэтажные старинные дома перемежались с не менее древними одноэтажными лачугами. Выло жарко и душно. По узким и грязным улицам ходило множество людей, бедно одетых, измождённых, но весёлых. Они что-то горячо обсуждали, оживлённо размахивали руками, пели песни, останавливались у раскрытых окон и, опершись о подоконник, о чём-то с жаром рассказывали высовывавшимся из окон жильцам.

— Очевидно, сегодня у них выходной день, — сообразил Волька и обратился к мальчику, сидевшему на щербатом пороге у распахнутых дверей мрачного и сырого трёхэтажного дома и мастерившему из старой-престарой сигарной коробки пароход.

— Скажи-ка, мальчик, у вас сегодня выходной день?

Юный генуэзец недоуменно посмотрел на Вольку и его спутников:

— Как ты сказал? Выходной день? Что это такое — выходной день?

— У вас сегодня воскресенье? — взорвался Волька.

— Будто ты сам не знаешь, что сегодня пятница — насмешливо ответил мальчик.

— Тогда сегодня, вероятно, какой-то праздник? — продолжал свои расспросы Волька.

— С чего это ты решил? — удивился мальчик. — Был бы праздник, звонили бы в колокола.

— Почему же, в таком случае, так много людей бродят по улицам в рабочее время?

— Ты, наверно, нездешний, — сурово ответил мальчик. — Одно из двух: или ты нездешний, или ты ненормальный.

— Я нездешний, — быстро проговорил Волька. — Я вполне нормальный, но я нездешний. Я из, я из Неаполя.

— А разве в Неаполе рабочие не бастуют против иностранных военных баз? — рассердился юный генуэзец. — Знаешь что, иди-ка ты подобру-поздорову! У нас в Генуе мальчики не любят, когда к ним пристают с глупыми вопросами? Постой, постой! А может быть, тебе нравятся иностранные военные базы в Италии? — крикнул он вдогонку уходившему Вольке. — Ты говоря прямо! Нравятся?

— Что ты! — возмутился Волька. — Как тебе не стыдно так оскорблять незнакомых мальчиков. Да я их попросту ненавижу!

— И я их тоже ненавижу, — сказал Женя. — Мы, если хочешь знать, только что удивлялись, как это вы их терпите.

— Кто это — мы? Генуэзцы?

— Нет, итальянцы! Такой прекрасный, боевой народ.

— То есть как это — итальянцы?! А ты кто — вавилонянин, что ли? Ребята-а-а! — закричал вдруг свирепо юный генуэзец, обращаясь к соседским мальчикам. — Ребята, сюда-а-а!

— Пусть мы поскорее исчезнем, Хоттабыч! — быстро прошептал Волька. — Скорее же!

Они исчезли, к величайшему изумлению юного генуэзца, который из-за этого непредвиденного и никак не объяснимого обстоятельства оказался в чрезвычайно неудобном положении перед созванными им друзьями.

— Я говорил тебе: держи язык за зубами! — с досадой выговорил Волька Жене, который чувствовал себя виноватым вне знал, куда деваться от стыда.: — Чёрт знает что может наделать человек, который брякает первое, что ему подвернётся на язык! Вот теперь из-за тебя так и не осмотрели город! И какой город: Геную.

— Я льщу себя надеждой, о рассудительнейший из учащихся двести сорок пятой школы (это был увесистый камень в Женин огород), что мы ещё будем иметь возможность осмотреть все его улицы, площади и дома, — успокоительно заметил Хоттабыч. — А если тебя смущает возможность встретиться с тем строптивым мальчиком, который вас так напугал, то тебе стоит только сказать слово, и я его перенесу куда-нибудь в далёкую и безлюдную пустыню.

— Только попробуй! — вспыхнул Волька. — Это совершенно замечательный мальчик! Я бы на его месте поступил точно так же.

— И я тоже? — сказал Женя, виновато глядя в сторону. — Давай, Волька, мириться, а? Я виноват, но больше не буду. Ладно?

— Ладно, — великодушно ответил Волька и пожал робко протянутую руку Жени Богорада. — Мир так мир.

— Пойдёмте же на берег моря, — нетерпеливо предложил Хоттабыч, — дабы я смог без промедления приступить к поискам моего несчастного брата.

Этот разговор происходил на шоссе, по которому они ещё несколько минут назад, полные туристских планов, шагали в Геную. Теперь они пошли в обратном направлении, выискивая укромное местечко подальше от дороги и строений.

47. Потерянный и возвращенный Хоттабыч

— Пожелайте мне скорой удачи! — воскликнул Хоттабыч, превратился в рыбу и нырнул в воду.

Вода была прозрачная, совсем не то, что у дельты Нила, и было хорошо видно, как, быстро работая плавниками, старик устремился в открытое море.

В ожидании его возвращения наши друзья раз десять выкупались, вдоволь нанырялись, до одурения нажарились на солнце и наконец, сильно проголодавшись, начали беспокоиться. Хоттабыч подозрительно долго не возвращался, хотя обещал больше часа не задерживаться.

Уже давно село солнце, озарив горизонт и тихое море красками поразительной красоты, уже вдали замерцали тысячи городских огней, а старика всё ещё не было.

— Неужели пропал? — хмуро промолвил Женя.

— Не может он пропасть, — отозвался Волька. — Такие старики, брат, не пропадают.

— Его могла проглотить акула.

— В этих местах акулы не водятся, — возразил Волька, хотя твёрдо он в своих словах убеждён не был.

— А мне что-то есть захотелось, — чистосердечно признался Женя после короткого молчания.

В это время неподалёку с тихим плеском причалила лодка. Из неё вылезли трое рыбаков. Один из них принялся раскладывать из сухих сучьев костёр, а остальные стали отбирать рыбёшку помельче, чистить её и кидать в котелок с водой.

— Пойдём попросим у них чего-нибудь покушать. — предложил Женя. — Свои ведь люди — трудящиеся. Они не откажут.

Волька согласился.

— Добрый вечер, синьоры! — вежливо поклонился Женя, обращаясь к рыбакам.

— Подумать только, как много развелось в нашей бедной Италии бездомных детей! — произнёс простуженным голосом один из рыбаков, седой и тощий. — Джованни, дай-ка им чего-нибудь покушать.

— Хлеба в обрез, но луковиц хватит, а соли имеется даже больше чем надо! — весело откликнулся курчавый коренастый парень лет девятнадцати, чистивший рыбу для ужина. — Присаживайтесь, ребята, скоро будет готова вкуснейшая из похлёбок, когда-либо сваренных в Генуе и её окрестностях.

То ли весёлый Джованни действительно был поваром-самородком, то ли очень уж ребята проголодались, но им показалось, что они сроду не пробовали более вкусного блюда. Они ели с таким аппетитом, то и дело причмокивая от удовольствия языком, что рыбаки, наблюдая за ними, только посмеивались.

— Если хотите ещё, — сказал потягиваясь, Джованни, — варите сами — наука нехитрая. А мы пока приляжем отдохнуть. Только крупную рыбу не берите. Крупная пойдёт утром на продажу, чтобы нам было чем уплатить налоги синьору министру финансов. Вы, наверно, слыхали про этого синьора: он всё время заботится, чтобы у нас в кошельке не завалялись лишние денежки, а то у синьора военного министра не будет на что покупать заокеанское оружие.

Женя тотчас же начал хлопотать у костра, а Волька, засучив штаны, пробрался по воде к лодке, заваленной уснувшей рыбой.

Набрав сколько надо, он хотел уже возвращаться на берег, когда взор его случайно упал на сложенные возле мачты рыболовные сети. Одинокая рыбка билась в них, то замирая, то с новой силой возобновляя свои бесплодные попытки освободиться.

«Пригодится для ухи», — подумал Волька и извлёк её из ячейки сетей. Но в его руках она вновь забилась с такой силой, что Вольке вдруг стало её очень жалко, и он, оглянувшись, как бы не заметили рыбаки, бросил рыбку за борт.

Рыбка еле слышно шлёпнулась в тёмную воду бухты и превратилась в сияющего Хоттабыча.

— Да будет благословен день твоего рождения, о добросердечный сын Алёши! — растроганно провозгласил он, стоя по пояс в воде. — Ты снова спас мне жизнь. Ещё несколько мгновений — и я задохся бы в сетях, в которые столь беспечно попал в поисках моего несчастного брата.

— Хоттабыч, дорогой, ну какой ты молодец, что оказался живой! — сказал счастливый Волька. — Мы тут так за тебя волновались!

— А меня терзала мысль, что ты, о двукратный мой спаситель, и наш юный друг остались без меня голодные и одинокие в чужой стране.

— Мы совсем не голодные, нас тут рыбаки здорово накормили.

— Да будут благословенны эти добрые люди! — в жаром произнёс Хоттабыч. — Они богаты?

— По-моему, очень бедные.

— Пойдём же скорее, и я их достойно отблагодарю.

— Я думаю, что так делать не годится, — сказал, немножко подумав, Волька. — Поставь себя на их место: вдруг ночью из воды вылезает какой-то мокрый старик. Нет, так не годится.

— Ты прав, как всегда, — согласился Хоттабыч. — Возвращайся же на берег, а я не замедлю прийти к вам.

Спустя короткое время вздремнувших было рыбаков разбудил приближающийся конский топот. Вскоре у догоравшего костра остановился необычный всадник.

Рыбаки возле лодки. Иллюстрация Г. Мазурина к сказке «Старик Хоттабыч»

Это был старик в дешёвом парусиновом костюме и жёсткой соломенной шляпе канотье. Его величественная борода развевалась по ветру, открывая для всеобщего обозрения вышитую украинскую сорочку. Ноги его в вычурных, расшитых золотом и серебром розовых туфлях с причудливо загнутыми кверху носками упирались в золотые стремена, усыпанные алмазами и изумрудами, Седло, на котором он восседал, было столь великолепно, что само по себе составляло целое состояние. Под седлом играла лошадь неописуемой красоты. В обеих руках старик держал по большому кожаному чемодану.

— Могу ли я увидеть благородных рыбаков, столь великодушно приютивших в накормивших двоих голодных и одиноких отроков? — обратился он к Джованни, шедшему ему навстречу.

Не дожидаясь ответа, Хоттабыч слез с лошади и с облегчением поставил чемоданы на песок.

— А в чём дело? — отозвался осторожный Джованни. — Вы их разве знаете?

— Мне ли не знать моих юных друзей! — воскликнул Хоттабыч, по очереди обнимая подбежавших к нему Вольку и Женю.

Потом он обратился к растерянно взиравшим на него рыбакам:

— Поверьте, о достойнейшие из рыбаков, я не знаю, как отблагодарить вас за ваше драгоценное гостеприимство и добросердечие!

— А за что нас благодарить? — удивился седой рыбак. — За ушицу, что ли? Она нам недорого стала, поверьте мне, синьор.

— Я слышу слова поистине бескорыстного мужа, в тем глубже чувство моей благодарности. Позвольте же мне отплатить вам хотя бы этими скромными дарами, — сказал Хоттабыч, протянув оторопевшему Джованни оба чемодана.

— Тут, видимо, какая-то ошибка, уважаемый синьор, — промолвил Джованни, обменявшись недоуменным взглядом со своими товарищами. — За эти два чемодана можно купить по крайней мере тысячу таких похлёбок, какой мы накормили мальчиков. Вы не думайте, что она была какая-то особенная. Мы люди бедные.

— Это ты ошибаешься, о бескорыстнейший из великодушных! В этих превосходных ящиках, именуемых высокоученым словом «че-мо-дан», заключены богатства в тысячи раз превышающие стоимость вашей похлёбки, и всё же они, на мой взгляд, не окупятся ибо нет на свете более дорогого, чем бескорыстное гостеприимство.

Он раскрыл чемоданы, и все увидели, что они доверху заполнены великолепной, отливающей серебряной и золотистой чешуёй живой рыбой.

Волька и Хоттабыч раскрыли чемоданы. Иллюстрация Г. Мазурина к сказке «Старик Хоттабыч»

Ещё рыбаки не успели как следует разобраться, какой смысл дарить рыбакам рыбу, как Хоттабыч деловито высыпал на траву трепещущее содержимое чемоданов. И вот тут-то рыбаки и ахнули от восторга и удивления: неизвестно, каким путём оба чемодана оказались по-прежнему полны. Хоттабыч снова опорожнил их, и они снова наполнились прекрасными дарами Средиземного моря. И так было и в третий, и в четвёртый, и в пятый раз.

— А теперь, — сказал Хоттабыч, наслаждаясь произведённым впечатлением, — если хотите, можете сами проверить чудесные свойства этих че-мо-данов. Вам уже больше не надо будет дрогнуть в непогоду и в предрассветный туман на борту вашего утлого чёлна. Вам не надо будет больше молить аллаха об удаче. Вам не нужно будет таскаться по рынку с тяжёлыми корзинами, наполненными рыбой. Достаточно будет захватить с собой один такой че-мо-дан и вы выложите из него покупателю ровно столько, сколько ему потребуется. Только, прошу вас, не возражайте, — сказал Хоттабыч, видя, что рыбаки собираются что-то сказать. — Уверяю вас, тут нет никакого недоразумения. Да будет безмятежна ваша жизнь, о благороднейшие из рыбарей! Прощайте! Друзья мои, за мной!

Ребята при помощи Джованни взгромоздились на лошадь и уселись за спиной Хоттабыча.

— Прощайте, синьор! Прощайте ребятишки! — растерянно промолвили рыбаки, глядя вслед быстро удалявшимся удивительным незнакомцам.

— Если бы даже это были обыкновенные, не волшебные чемоданы, — задумчиво промолвил Джованни, — и то за них можно было бы получить немало лир.

— Теперь мы, кажется, сможем поправить свои дела, — сказал Пьетро, старший из рыбаков, седой человек лет под шестьдесят, с морщинистым коричневым лицом и сухими, жилистыми руками. — Уплатим синьору министру финансов (пусть он двадцать пять раз в день давится рыбьими костями!) все наши недоимки, подлечим мой проклятый ревматизм, а тебе, Джованни, справим, костюм, шляпу, ботинки, пальто. Как-никак, ты молодой человек, жених, и тебе нужно быть прилично одетым. Вообще все приоденемся немножко. Правильно я говорю, ребята?

— «Приоденемся!» — сердито передразнил его Джованни. — Вокруг нас столько нищеты и горя! Надо будет прежде всего помочь вдове Джакомо, того, который в прошлом году утонул. После него остались трое детей и старуха мать.

— Ты прав, Джованни, — согласился Пьетро. — Нужно будет помочь вдове Джакомо. Это был добрый и верный товарищ.

Тогда вмешался второй рыбак. Ему было лет тридцать. Звали его Христофоро.

— А Луиджи? Луиджи тоже надо было бы подбросить деньжонок. Бедняга умирает от чахотки.

— Правильно, — сказал Джованни. — И ещё Сибилле Капелли. Её сына второй год держат в тюрьме за то, что он организовал забастовку.

— И старику Гульемо Гаджеро. Его сына убили карабинеры во время демонстрации. Он не хотел отдать им знамя, и они его застрелили на месте. Вы его должны помнить: весёлый такой, механик с электрической станции. — добавил Пьетро.

— Подумать только, скольким людям мы сможем теперь помочь! — восхищённо промолвил Джованни.

И три добрых рыбака до поздней ночи обсуждали, кому ещё нужно помочь теперь, когда у них оказались такие замечательные чемоданы. Это были честные и великодушные люди труда, и никто из них и в мыслях не имел воспользоваться подарком Хоттабыча для того, чтобы разбогатеть, стать крупным торговцем рыбой, капиталистом. Мне приятно сообщить это читателям, чтобы они вместе со мной порадовались, что подарок старика попал в хорошие руки.

Я уверен, что ни один из моих читателей, окажись он на месте этих трёх генуэзских рыбаков, не поступил бы иначе.

48. Роковой чемодан

В это очаровательное летнее утро в Генуе в такой ранний час проснулись по крайней мере пять человек, которых никак не беспокоила забота о хлебе насущном.

Одним из них был Хоттабыч. Он бодро вскочил с постели и разбудил своих юных друзей (вот вам ещё два человека), спавших на просторных деревянных кроватях. Сам он, по обычаю своему, переночевал на полу у порога, хотя номеров и свободных коек в гостинице было сколько угодно.

— Друзья мои, — обратился он к сладко позёвывавшим мальчикам, — простите меня, что я нарушил ваш крепкий отроческий сон, но я вторично отправляюсь в море на розыски моего любимого и несчастного брата Омара Юсуфа. Не беспокойтесь за меня. Я буду осторожен и, уверяю вас, ни в какие сети больше не попадусь. Через два-три часа я вернусь. За этот срок я вполне успею обследовать всё это море, которое вы называете Средиземным. Спите, друзья мои, я разбужу вас, когда ноги мои снова ступят на тощие ковры этой комнаты.

— Не-е-ет! — сказал Волька. — Мы не согласны прохлаждаться в такой серьёзный момент. Мы будем ждать тебя на берегу. Правильно я говорю, Женя?

— Угум, — подтвердил Женя, потягиваясь. — В крайнем случае, мы вздремнём на берегу моря. На песочке.

На том наши путешественники и порешили. Быстро одевшись, умывшись и позавтракав, они отправились в знакомую бухточку, которую незадолго до этого покинули гостеприимные рыбаки.

Четвёртым человеком, проснувшимся в такую рань, был господин Вандендаллес. Ему не терпелось приступить к покупкам. С каким бы официальным заданием он ни приезжал в ту или иную страну, в тот или иной город, он первым делом думал: «А нельзя ли тут по случаю купить что-нибудь подходящее, что можно будет выгодно перепродать у себя на родине?» Как человек исключительной жадности, он собрался до того часа, когда открывают в Генуе магазины, пройтись на всякий случай разок-другой и по местному рынку.

Но Вандендаллес отлично знал, что честные итальянцы не особенно жалуют подобных ему дельцов, и поэтому захватил с собой на рынок телохранителя. Этот рыжий детина с рябым и в высшей степени неприятным лицом был «проверенным» человеком — он служил в тайной полиции ещё во времена Муссолини, и рекомендовавший его комиссионер гостиницы, в которой остановился Вандендаллес, сказал вчера Вандендаллесу, что на Чезаре Санторетти Вандендаллес может положиться, как на собственного брата. Это было не совсем удачно сказано, потому что братья Вандендаллес готовы были за лишнюю копейку утопить друг друга в ложке воды. Но у комиссионера, очевидно, не было братьев. Чезаре Санторетти и был пятым человеком из тех пяти, о которых мы говорили в начале этой главы.

Не успел ещё Вандендаллес сделать по рынку и десяти шагов, как убедился, что не зря поднялся в такую рань. Прямо на него шёл молодой курчавый парень, весьма бедно одетый, и держал в руке роскошный кожаный чемодан. Уж можете поверить, господин Ванденталлес знал толк в чемоданах! Это был в высшей степени красивый и оригинальный чемодан. Просто незаурядное произведение кустарного искусства: кожа изумительной выделки, с тончайшим цветным тиснением, великолепная ручка была прикреплена гвоздиками со шляпками, которые нельзя было отличить от золотых, потому что они и на самом деле были золотыми. Угольники радовали глаз превосходной гравировкой — на них были выгравированы рыбки, птицы и какие-то арабские письмена.

Не надо только думать, что Джованни (этот курчавый парень и был, как вы уже догадались, именно он) отправился на рынок, не предприняв необходимых мер предосторожности. Чемодан был в чехле из какой-то старой дерюги. Но такому человеку, как Вандендаллес, достаточно приметить один уголок чего-нибудь, чтобы сразу раскусить, нельзя ли это «что-нибудь» выгодно купить и ещё выгодней продать.

— Спроси его, — быстро приказал он своему телохранителю, — спроси, сколько он хочет за свой чемодан.

— Эй ты, пентюх! — окликнул Чезаре молодого рыбака. — Мой иностранный синьор спрашивает, сколько ты хочешь за твой драный ящик.

— Сам ты пентюх, — ответил Джованни. — А чемодан я не продаю. Он мне самому нужен.

— Уж не собираешься ли ты ехать с ним в Ниццу? — насмешливо осведомился Чезаре. — Там по таким, как ты, соскучились все князья и графы Европы.

— Скажи им, чтобы не скучали. Как только представится первая возможность, я обязательно съезжу в Ниццу, — пробурчал в ответ Джованни и прибавил шагу. — Будет время — мы все туда приедем, и им придётся немножко потесниться.

— Эге, да ты, кажется, красный!

— Я? Синий в горошинку и зелёный в крапинку. А ну, не трогай чемодан! — крикнул Джованни, ударяя по руке Чезаре Санторетти. — Не трогай, слышишь!

— Ах, ты драться? — прошипел Санторетти, потирая ушибленную руку. — Карабинер!

Подбежали два карабинера. В толпе уже раздавались негодующие возгласы. Многие знали Джованни как доброго и честного малого: ещё больше генуэзцы знали Чезаре как старого шпика Муссолини, и никому не внушал добрых чувств этот краснорожий иностранец, из-за которого весь сыр-бор загорелся.

— Возьмите его в полицию! — приказал Чезаре. — Этот прохвост украл чемодан синьора туриста!

Он выхватил чемодан из рук побелевшего от возмущения Джовании и сорвал с него убогий самодельный чехол.

— Пусть он скажет, откуда у него такой роскошный чемодан! — крикнул Чезаре, обращаясь к сгрудившемуся вокруг них люду.

— Мне его подарили, синьоры! Честное слово, подарили! — сказал Джованни и увидел, что никто ему не поверил. — Клянусь честью!

Было очень обидно, но, кажется, этот проклятый шпик на этот раз говорил правду. Да-а-а! Значит, совсем плохие времена наступили, если бедняга Джованни — честнейший парень — пошёл на воровство.

Толпа медленно разошлась, а карабинеры повели Джованни в полицию.

В нескольких шагах позади шли Вандендаллес и его преданный телохранитель. В руке своей Чезаре нёс злосчастный чемодан.

— Откуда у тебя этот чемодан? — спросил инспектор полиции молодого рыбака.

Испуганные люди на рынке. Иллюстрация Г. Мазурина к сказке «Старик Хоттабыч»

Он раскрыл чемодан, чтобы посмотреть, как он выглядит внутри.

Джованни обомлел: вот сейчас на паркет вывалится полсотни килограммов рыбы! А потом ещё и ещё! Пропал тогда ни за что ни про что чудесный подарок вчерашнего старика!

Но, сверх всякого ожидания, чемодан оказался пуст. Читатели уже, вероятно, догадались, что рыба в нём появлялась лишь тогда, когда его раскрывали Джованни, Пьетро или Христофоре. Для остальных он был обыкновенным чемоданом — правда, совершенно исключительной работы.

— Мне его подарили, — но вздохнув.

— Ах, подарили? — издевательски подхватил инспектор. — Так-таки прямо и подарили?

— Ну да, — простодушно подтвердил Джованни.

— Когда подарили?

— Вчера вечером.

— Кто?

— Один старик подарил.

— Ах, старик? А как зовут твоего щедрого старика?

— Не знаю.

— И где он проживает, ты тоже не знаешь?

— Нет, не знаю.

— И чем он занимается, тоже тебе неизвестно?

— Нет, неизвестно.

— И давно ты с ним знаком, с этим загадочным стариком?

— Мы с ним познакомились вчера вечером, синьор инспектор.

— И он тебе сразу подарил этот драгоценный чемодан, это чудо человеческих рук?

— Сразу, синьор инспектор. Только он мне не один подарил, а.

Тут Джованни смекнул, что сболтнул лишнее, и замолчал. И сколько инспектор не бился, он не смог больше заставить Джованни говорить.

— Мне всё ясно, — сказал тогда инспектор, вытирая пот со своего полного лица (оно было у него нездорового, жёлтого цвета; густые седые брови торчали на нём, как усы). — Никто тебе чемодан не дарил. Ты его просто украл у нашего уважаемого гостя.

И он почтительно кивнул головой в сторону Вандендаллеса, который сидел на бархатном диване, шумно отдувался и опрокидывал в себя стакан за стаканом воду из большого графина.

— Как вы имеете называть меня вором! — полез на инспектора с кулаками Джованни. — Я никогда в жизни и пальцем не тронул чужого добра!

Джованни увели инспекторы. Иллюстрация Г. Мазурина к сказке «Старик Хоттабыч»

— Ах, ты, оказывается, не только вор, но и хулиган! — с удовольствием отметил инспектор.

Он распорядился, чтобы Джованни отвели пока в тюрьму, и сел писать протокол.

49. Сосуд с геркулесовых столбов

На этот раз Хоттабыч оказался точным. Он обещал вернуться через два-три часа, и действительно — без четверти девять его сияющая физиономия вынырнула из воды.

Старик был счастлив. Он быстро выбежал на берег и, размахивая высоко над головой каким-то очень большим, в полчеловеческого роста, металлическим сосудом, обросшим водорослями, орал:

— Я нашёл его, о друзья мои! Я нашёл сосуд, в котором столько веков томится мой несчастный брат Омар Юсуф ибн Хоттаб, да не померкнет никогда солнце над его головой! Я обшарил всё море и уже начал отчаиваться, когда у Геркулесовых столбов заметил в зеленоватой бездне этот волшебный сосуд.

— Чего же ты медлишь? Открывай поскорее! — азартно крикнул Женя, первым подбежавший к изнемогавшему от счастья Хоттабычу.

— Я не смею открывать его, ибо он запечатан Сулеймановой печатью. Пусть Волька ибн Алёша, освободивший меня, выпустит из заточения и моего многострадального братика. Вот он, сосуд, в мечтах, о котором я провёл столько бессонных ночей! — продолжал Хоттабыч, потрясая своей находкой. — Возьми его, о Волька, и открывай на радость мне и брату моему Омару!

Прильнув ухом к стенке сосуда, он радостно захохотал:

— Ого-го, друзья мои! Омар подаёт мне знаки изнутри.

Женя не без зависти смотрел, как старик передал сосуд явно польщённому Вольке, вернее — положил его перед ним на песок, потому что сосуд оказался очень тяжёлым.

— Что же ты, Хоттабыч, говорил, что Омара заточили в медном сосуде, когда сосуд, оказывается, железный? — Да ладно уж. Где тут печать? Ах, вот она где! — сказал Волька, осматривая сосуд со всех сторон.

Вдруг он побелел и изо всех сил крикнул:

— Ложись! Женька, ложись! Хоттабыч, сию же минуту кидай сосуд обратно в море и тоже ложись!

— Ты с ума сошёл! — возмутился Хоттабыч — Столько лет мечтать о встрече с Омаром и найти его только для того, чтобы снова предать морским волнам!

— Швырни его подальше! Нет там твоего Омара! — Швыряй скорей, или мы все погибнем! — молил между тем Волька, и так как старик всё ещё колебался, он отчаянно завопил: — Я приказываю тебе! Слышишь?

Недоуменно пожав плечами, Хоттабыч поднял тяжёлый сосуд и, размахнувшись, забросил его метров на двести от берега. Не успел он после этого обернуться к стоявшему рядом с ним Вольке, как на месте падения сосуда раздался страшный грохот, большой водяной столб поднялся над спокойной гладью бухты и с шумом рассыпался.

Тысячи оглушённых и убитых рыбёшек всплыли животами кверху на поверхность воды.

Откуда-то уже бежали к берегу люди, привлечённые взрывом.

— Скорей удирать отсюда! — скомандовал Волька.

Наши друзья поспешно выбрались на дорогу и зашагали к городу.

Позади всех шёл, то и дело оглядываясь назад, расстроенный Хоттабыч. Он всё ещё сомневался, не зря ли он послушался Волькиного приказа.

— Что, бомба эта штука была? — спросил Женя, догоняя далеко ушедшего вперёд Вольку.

— Мина, а не бомба, — поправил его Волька. — Это понимать надо! Подводная мина!

Хоттабыч печально вздохнул.

50. «Вот он, этот старый синьор»

— Будем считать, что всё в порядке, — подвёл итоги Волька. — С одной стороны, Омара не нашли. Это, конечно, жалко. Зато, с другой стороны, чуть не погибли, но спаслись. Это уже хорошо.

— Теперь в самый раз пойти позавтракать, — сказал запыхавшийся от быстрой ходьбы Женя.

Женино предложение было признано в высшей степени разумным.

Проходя мимо мрачного здания полиции, они увидели, как оттуда вышел под конвоем двух карабинеров их вчерашний знакомец, весёлый рыбак Джованни.

Джованни тоже узнал их и крикнул, указывая на Хоттабыча:

— Вот он, этот старый синьор, который подарил мне чемодан! Он кому угодно подтвердит, что я не вор, а честный рыбак!

— В чём дело, о Джованни? — осведомился Хоттабыч, когда рыбак, которого крепко держали за руки полицейские, поравнялся с нашими друзьями.

— О синьор, — чуть не плача, отвечал бедный рыбак, — мне не верят, что вы подарили нам чемодан! И вот у меня отобрали чемодан и сказали, что я вор. Сейчас меня ведут в тюрьму. Помогите, синьор, объясните синьору инспектору, что я ничего не украл!

— Кто смел обвинить этого благородного рыбака в воровстве? Кто этот негодяй, который посмел забрать у него вещь, подаренную мною, Гассаном Абдуррахманом ибн Хоттабом! Идём к этому недостойному человеку, и я ему всё скажу в его подслеповатые глаза!

И вот инспектор, не успевший ещё составить протокол допроса, удивлённо поднял голову, услышав, что кто-то вошёл в его кабинет. Он не любил, когда ему мешали. Он даже господина Ванденталлеса, которого бесконечно и преданно уважал, попросил пройти на время, пока он покончит с протоколом, в соседнюю комнату, где в его распоряжение были предоставлены мягкое кресло и чашка кофе.

— Это ещё что такое?! — проскрипел он, увидев, что арестованный рыбак в сопровождении конвоиров снова очутился перед его столом. — Вы должны были уже к этому времени доставить арестованного в тюрьму!

— Синьор инспектор! Вот он, этот старик, который подарил мне вчера чемодан! — победоносно воскликнул Джованни, указывая на вошедшего вслед за ним Хоттабыча. — Он вам подтвердит мои слова.

— Интересно, очень интересно! — протянул инспектор, окинул Хоттабыча испытующим взглядом, и коварная улыбка зазмеилась на его жёлтом, плохо выбритом лице. — Значит, этот. как его. Джованни Сапеньо не врёт? Вы действительно подарили ему этот чемодан? Судя по вашему скромному одеянию, вы не так богаты, чтобы швыряться такими дорогими вещами.

Инспекторы задержали парня и разговаривают с Хоттабычем. Иллюстрация Г. Мазурина к сказке «Старик Хоттабыч»

— Мудрость учит, что тот, кто судит о людях по одежде, часто ошибается! Да, это я подарил вчера этому благородному рыбаку чемодан, который ты у него без всяких оснований отобрал, и ещё один, который тебе не удалось и никогда не удастся отобрать. И я подарил бы ему десять, двадцать, сто, десять тысяч таких и даже во много раз более дорогих чемоданов, если бы он только согласился принять их от меня! — хвастливо заявил Хоттабыч, не замечая предостерегающих знаков, которые делал ему всполошившийся Джованни.

Но было уже поздно. Инспектор радостно потирал руки.

— Прошу прощения, дорогой синьор, — произнёс он, не сводя глаз со своего престарелого собеседника, — прошу прощения, но, при всём моём уважении к вам, я не могу поверить вашим словам.

— Не хочешь ли ты сказать, о лукавый инспектор, что я лгун? — побагровел Хоттабыч.

— Посудите сами, синьор: вы более чем скромно одеты и заявляете, что вы так просто, за здорово живёшь, подарили почти незнакомому рыбаку чемодан, который стоит по крайней мере тысячу долларов, если перевести его на более или менее твёрдую валюту.

— Два чемодана! И не за здорово живёшь, а за то, что он накормил моих юных друзей! — сварливо поправил его Хоттабыч.

— Две тысячи долларов за один обед!

— За ужин! — снова поправил его Хоттабыч.

— В данном случае это безразлично. Две тысячи долларов за ужин! Не кажется ли это вам несколько дорогой платой? — хихикнул инспектор.

Инспектор на рабочем месте. Иллюстрация Г. Мазурина к сказке «Старик Хоттабыч»

— Нет, не кажется! — запальчиво отвечал Хоттабыч. — За хорошее дело, за бескорыстную услугу я всегда плачу щедро.

Инспектор понял последние слова, как намёк на возможную взятку, и у него от жадности заблестели глаза.

— У вас много таких чемоданов?

— У меня их нет ни одного, но я могу их дарить сколько угодно.

— Может быть у вас и денег имеется сколько угодно? — коварно осведомился инспектор.

Хоттабыч презрительно улыбнулся.

— Может быть, у вас и драгоценности имеются, золото?

— У меня нет ни зёрнышка, но достать его я могу, сколько мне заблагорассудится.

— У вас собственные золотые прииски? Где они находятся? В Южной Африке? Калифорнии?

— У меня в карманах. Стоит мне только захотеть и я заполню золотом весь этот дом, в котором мы сейчас находимся, и ещё тысячу таких домов, — отвечал Хоттабыч, пощипывая бороду.

— Не могу поверить, — сказал инспектор.

— А это что? — спросил Хоттабыч и принялся извлекать из карманов своих парусиновых брюк целые пригоршни золотых монет.

Уже на столе ошеломлённого инспектора высилась солидная горка золота, когда старик заметил наконец знаки, которые подавал ему Джованни. Тогда он перестал выкладывать золото и простодушно обратился к инспектору:

— Теперь ты, надеюсь, убедился, что этот благородный рыбак не лгун и, тем более, не вор? Отпусти же его немедленно, дабы он мог насладиться свободой и покоем.

— Увы, синьор, теперь я убедился, что Джованни Сапеньо — не вор, — промолвил инспектор с лицемерной грустью, — и именно поэтому я не могу его отпустить.

— Что такое? — грозно спросил Хоттабыч.

— Прошу прощения, но один синьор, имени которого я не имею права оглашать, но порядочность которого вне всяких подозрений, предъявил свои права на чемодан, который — я охотно верю! — вы вчера подарили этому. э-э-э. Джованни Сапеньо. Значит, предстоит суд, а до суда — следствие. Чемодан мы вынуждены оставить в качестве вещественного доказательства, а синьора Джованни в качестве. э-э-э. свидетеля, а может быть, и обвиняемого. Всё скажет следствие, синьор.

— И сколько оно будет продолжаться, это следствие?

— Мы будем вести его самым ускоренным порядком, синьор. Значит, года через два — два с половиной, я полагаю, оно уже будет закончено. А там ещё полгодика — и суд.

— Ты что же, хочешь три года морить этого славного рыбака в тюрьме, а потом ещё будешь решать, виновен он или нет?

— Закон есть закон! У нас сейчас так много дел в производстве, что раньше просто боюсь обещать. Впрочем. — Тут инспектор на минуту замялся, кивком головы приказал конвойным удалиться из кабинета и продолжал тихим, но твёрдым голосом: — Впрочем, есть и другой, более приятный выход из создавшегося крайне неприятного положения.

— Какой? — спросили в один голос и Хоттабыч рыбак.

— Пожертвование, мои уважаемые синьоры. Если хотите, назовите это безвозвратной дачей взаймы. Семья моя столь велика, а жалованье столь незначительно.

— Ни слова больше, о низкий лихоимец! Мне противно слышать такие речи! Сейчас я пойду и сообщу об этом твоему главному начальнику! — вскричал Хоттаб м с непередаваемым презрением в голосе.

— Вы этого не сделаете по двум причинам, уважаемый синьор, — возразил ему инспектор, ничуть не повышая голоса. — Во-первых, вам в таком случае придётся дать взятку и ему, а во-вторых — и это самое главное — вы не выйдете из моего кабинета иначе, как под конвоем.

— Почему?

— Потому что я обязан арестовать и вас.

— Меня? Арестовать?! За что? Не ослышался ли я?

— За то, что вы не выполнили предписания правительства и не сдали итальянскому казначейству всё золото, которое вы имеете. Вы должны были бы понимать, что без золота Италия не может с успехом бороться за западную цивилизацию.

— С какой стати я должен сдавать золото в казначейство чужой страны?

— Должен ли я вас понять, синьор, что вы не итальянец?

— Должен, и ты не ошибёшься.

— Вы иностранец?

— Конечно.

— Давно ли вы прибыли в Италию?

— Вчера под вечер.

— А где ваш заграничный паспорт, дорогой синьор?

— Что ты подразумеваешь под неизвестными мне словами «заграничный паспорт», о трижды презренный лихоимец?

— Заграничный паспорт — это тот документ, без которого вы не имеете права въезжать в Италию и покидать её пределы.

— Могучий джинн Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб не нуждается в чьих бы то ни было разрешениях. Он посещает те страны, которые ему угодно посетить, не унижаясь до испрашивания соизволения властей, как земных, так и небесных, конечно не считая аллаха.

— Значит вы прибыли в Италию без визы нашего министерства иностранных дел и привезли с собой какое-то, и довольно значительное количество золота? Вот за это я, дорогой синьор, и должен вас арестовать. Впрочем, есть и другой, более приятный выход.

Хоттабычу и мальчикам подают фрукты. Иллюстрация Г. Мазурина к сказке «Старик Хоттабыч»

— Взятка? — догадался Хоттабыч.

Инспектор утвердительно кивнул головой, не замечая, что старик выдернул из своей бороды несколько волосков.

— Мне хотелось бы вам указать, — прервал инспектор наступившую тишину, — что в тюрьме вам придётся очень туго. Вас будут кормить солёным, но пить давать не будут. Каждый день я буду навещать вас вот с этим графином, наполненным прохладной, вкусной водой, и вы будете испытывать такую жажду, что в конце концов отдадите мне всё ваше золото и все ваши чемоданы и будете ещё благодарны, если мы вас оставим в живых.

— А почему ты украл чемодан, который отобрал у Джованни? — сказал Хоттабыч, бросив при этом на пол несколько разорванных волосков.

— Я никогда не ворую вещественных доказательств, — обиделся инспектор, — вот он.

Только что чемодан лежал на стуле справа от инспектора, и вдруг он словно сквозь землю провалился. Пропала вдруг в груда золотых монет, так приятно волновавшая воображение инспектора, и, что самое удивительное, прямо из-под его рук неведомо куда и каким путём пропал протокол допроса Джованни.

— Это ты украл, проклятый старик! Ты и этот тихоня Джованни! Но ничего, я вас живо заставлю понять, где вы находитесь! — взвизгнул инспектор.

Он нажал кнопку, и вошли четыре жандарма с необыкновенно тупыми и свирепыми физиономиями.

— Обыщите их! — приказал инспектор.

Но обыск ничего не дал.

— Куда девалось золото? Где чемодан и протокол? — завопил инспектор.

Хоттабыч молчал. Джованни беспомощно развёл руками:

— Не знаю, синьор инспектор.

В это время открылась дверь, и в кабинет заглянул Вандендаллес. У него было озабоченное лицо. Из-за его спины выглянул Чезаре. Как переводчик Вандендаллеса он сделал официальное заявление:

— Синьор инспектор, мой синьор просит передать, что он очень спешит, потому что сейчас должны открыться магазины. Нельзя ли поскорее поговорить с ним? В такт этим словам Вандендаллес величественно качал головой. И вдруг он заметил Хоттабыча, который скромно стоял в сторонке.

— О-о-о-о! — воскликнул он. — Господин инспектор, задержите, пожалуйста этого старика!

— Синьор просит, синьор инспектор, чтобы вы задержали этого старика, — быстро затараторил, переводя его слова, Чезаре Санторетти. — Синьор обвиняет этого старика в том, что несколько дней назад похитил у него сто миллионов сто тысяч долларов наличными деньгами в пачках по сто десятидолларовых бумажек; а также десять тысяч золотых часов, усыпанных бриллиантами, двадцать тысяч золотых портсигаров, пятьдесят тысяч жемчужных ожерелий, пятнадцать старинных фарфоровых сервизов и одно совершенно бесценное серебряное кольцо, оставленное синьору Вандендаллесу в наследство его величеством покойным царём Соломоном, сыном Давида.

— Вот оно! Вот оно, это кольцо! — взревел Ванденталлес, заметив на руке Хоттабыча колечко «Носи, Катя, на здоровье». — Отдай кольцо!

— А ну-ка, заставьте старика заговорить! — приказал инспектор и в предвкушении приятного зрелища поудобней устроился в кресле.

Жандармы молча козырнули и неожиданно для инспектора и самих себя с силой вышибли из-под него кресло, повалили на ковёр и принялись избивать.

— Что вы делаете, негодяи? — вопил инспектор. — Ведь я вам приказал потолковать с этим стариком, а не со мной!

— Так точно, синьор инспектор! — молодцевато ответили жандармы и продолжали наносить ему удары.

— Чего ты стоишь, как дубина? — крикнул инспектор окаменевшему от удивления Чезаре. — На помощь, Чезаре, на помощь!

Телохранитель Вандендаллеса какими-то странными, деревянными шагами приблизился к избиваемому инспектору и нанёс ему несколько ударов, от которых тот сразу затих, потеряв сознание.

Убедившись, что инспектор «готов», жандармы и Чезаре, как по команде, тяжело вздохнули и принялись тузить друг друга, пока один за другим не попадали на пол в полнейшем изнеможении. Последним упал Чезаре Санторетти. Но, уже падая, он из последних сил так стукнул Вандендаллеса, что тот грохнулся на ковёр, словно мешок с картошкой.

— Вы его знаете, этого негодяя? — спросил Джованни Хоттабыча. — Это как раз он сказал, что я у него украл чемодан.

— Знаю ли я этого мерзкого человека?! — усмехнулся Хоттабыч. — Да, мы с ним как-то встречались. Ну, добрый мой Джованни, всё как будто в должном порядке. Покинем же скорее этот негостеприимный дом.

С этими словами он взял Джованни за руку и спокойно, словно сквозь двери, провёл его на улицу прямо сквозь толстую каменную стену, за которой волновались обеспокоенные их долгим отсутствием Волька и Женя.

— Возьми, Джованни, обратно свой чемодан, — сказал старик молодому рыбаку, вручая ему невзрачный чемодан, который впору было бы выбросить на свалку.

Джованни готов был поклясться, что ещё секунду назад в руках Хоттабыча не было никакого чемодана. А тот, который ему сейчас передал Хоттабыч, не имел ничего общего с драгоценным чемоданом, чуть было не стоившим молодому рыбаку свободы.

— Пусть тебя не смущает его внешний вид, — сказал Хоттабыч, поняв удивление Джованни. — Согласись, что при его чудесных свойствах нарядная внешность не только излишня, но и вредна.

Они сердечно распрощались. Джованни побежал домой, чтобы успокоить своих товарищей, которые не знали, что и подумать по поводу его затянувшегося отсутствия. Слухи о его аресте до них уже успели докатиться. Можете поэтому себе представить, как они были рады обнять живого, здорового и свободного Джованни и выслушать из его уст историю его необычных похождений.

А Хоттабыч тем временем вернулся к своим юным друзьям и, как вы сами понимаете, первым делом рассказал им со всеми подробностями о том, что только что произошло в кабинете инспектора полиции.

— Эх, — сказал Волька в сердцах, — я бы этому подлецу ещё такое на прощанье устроил, чтобы он на всю жизнь запомнил!

— Ты прав, как всегда, о Волька ибн Алёша, — глубокомысленно согласился Хоттабыч.

В ту же минуту за четыре километра от наших дружно шагавших друзей, в уже известном нам кабинете, произошло нечто, от чего жандарм, первым пришедший в себя, тут же снова упал без сознания: инспектор, только что валявшийся на полу, вдруг сильно сократился в своих размерах и неизвестно каким путём очутился в стеклянном графине, том самом, из которого всю воду выпил господин Вандендаллес.

Так он и по сей день и томится в стеклянном графине. Все попытки освободить его оттуда ни к чему не привели, потому что графин тот вдруг стал твёрже алмаза и разбить его или распилить не представляется никакой возможности.

Пришлось, конечно, уволить инспектора из полиции. Семья его оказалась бы совсем без средств к существованию, если бы супруга отставного инспектора не догадалась выставить на улицу тумбочку, а на ней — графин с отставным инспектором. За право посмотреть на своего супруга предприимчивая синьора берёт всего одну лиру и сравнительно неплохо живёт. Каждый честный итальянец с удовольствием заплатит лиру, чтобы насладиться лицезрением прожжённого взяточника и верного капиталистического холуя, заточённого в графин.

Не менее достойна внимания я судьба господина Вандендаллеса. Мы забыли сказать, что одновременно с инспектором был наказан и он. Хоттабыч превратил его в собаку. Чезаре Санторетти в одну минуту поседел, следя за тем, как этот алчный человек быстро превращался в облезлую рыжую шавку. Так по сей день и проживает в своей квартире в собачьем виде. Богатейшие владыки крупнейших монополий постоянно шлют ему отборные кости с собственного стола. Раз в неделю он выступает за это с двадцатиминутным лаем в радиопередаче «Голос капитала».

Что же касается наших друзей, то Хоттабыч, убедившись, что в Средиземном море Омара ему не найти, предложил отправиться на берега Атлантического океана. Само по себе предложение было в высшей степени заманчивым. Однако неожиданно против этого возразил Волька. Он сказал, что ему нужно завтра же обязательно быть в Москве, по той причине, которую он не может сообщить. Но причина, мол, очень важная.

Тогда Хоттабыч с тяжёлым сердцем временно отложил дальнейшие поиски Омара Юсуфа.

Ещё не все избитые жандармы пришли в себя, когда взвился в воздух и мгновенно скрылся за горами ковёр-гидросамолёт «ВК-1» «имея на своём борту Гассана Абдуррахмана ибн Хоттаба, Владимира Костылькова и Евгения Богорада.

Спустя десять часов с минутами «ВК-1» благополучно снизился у пологого берета Москвы-реки.

51. Самая короткая глава

В жаркий июньский полдень от Красной пристани Архангельского порта отвалил ледокольный пароход «Ладога», имея на своём борту большую группу экскурсантов. Духовой оркестр на пристани беспрерывно играл марш. Провожающие махали платками, кричали: «Счастливого плавания!»

Пароход осторожно выбрался на середину Северной Двины и, оставляя за собой белоснежные облачка пара, поплыл мимо множества советских и иностранных пароходов, держа курс на горло Белого моря. Бесчисленные катеры, моторные лодки, карбасы, шхуны, траулеры, гички и нескладные, громоздкие плоты бороздили спокойную гладь великой северной русской реки.

Толпившиеся на верхней палубе экскурсанты на целый месяц прощались с Архангельском и Большой землёй.

— Волька! — крикнул один из экскурсантов другому, озабоченно шнырявшему у капитанской рубки. — Куда девался Хоттабыч?

Из этих слов наблюдательные читатели могут сделать безошибочный вывод, что среди экскурсантов находились и наши старые знакомые.

52. Мечта о «Ладоге»

Тут нам необходимо сделать некоторое отступление и рассказать, как они очутились на «Ладоге».

Читатели, конечно, не забыли, что Волька в значительной степени по собственной вине (не надо было рассчитывать на подсказку) позорно провалился на экзамене по географии. Такое событие трудно забыть. Помнил, конечно, и Волька, помнил и тщательно готовился к пересдаче экзамена. Он решил обязательно сдать на «пять».

Но, несмотря на самое искреннее желание Вольки как можно лучше подготовиться к экзамену, это оказалось совсем не так просто. Мешал Хоттабыч. Ведь Волька так и не решился поведать старику истинные последствия его роковой подсказки. Приходилось поэтому также скрывать и то, что Вольке нужно готовиться к переэкзаменовке. Он опасался, как бы Хоттабыч не решил наказать учителей за Волькин провал на экзамене.

Особенно обидно получилось в тот день, когда так необыкновенно закончилась игра между «Шайбой» и «Зубилом».

Преисполненный раскаяния за огорчения, доставленные им Вольке на стадионе, Хоттабыч в этот день не отступал от Вольки ни на шаг, всячески к нему подлизывался, расточал комплименты и всё время навязывался с самыми соблазнительными предложениями. Только часов в одиннадцать вечера Волька получил возможность взяться за учебник.

— С твоего позволения, о Волька, я лягу спать, ибо меня что-то клонит ко сну, — промолвил наконец Хоттабыч, позёвывая, и полез на своё обычное место — под кровать.

— Спокойной ночи, Хоттабыч! Приятных снов! — ответил Волька, усаживаясь поудобнее за столом и с искренним сожалением поглядывая на свою постель.

Он устал и был весьма не прочь соснуть, как он выражался, минут пятьсот — шестьсот. Но надо было заниматься, и Волька скрепя сердце углубился в учебник.

Увы! Шелест страниц возбудил внимание засыпавшего джинна. Он высунул из-под кровати свою всклокоченную бороду и сонным голосом осведомился:

— Почему ты не в постели в столь поздний час, о стадион моей души?

— Что-то мне не спится. Бессонница, — соврал Волька.

— Тс-тс-тс! — сочувственно прищёлкнул Хоттабыч языком. — Это весьма прискорбно. Бессонница губительна в твоём нежном возрасте. Но не печалься, ибо для меня нет ничего невозможного.

Он выдернул из бороды несколько волосков, дунул на них, прошептал какое-то слово, и Волька, не успевший возразить против несвоевременной и ненужной помощи Хоттабыча, тут же заснул, склонив голову на стол.

— Ну вот, слава аллаху, всё в порядке, — пробормотал Хоттабыч, выбираясь из-под кровати. — Да будешь ты в объятиях сна до самого завтрака.

Он легко поднял на руки спящего Вольку, бережно уложил его на постель, прикрыл одеялом и, удовлетворённо бормоча и кряхтя, забрался к себе под кровать.

А свет настольной электрической лампочки всю ночь бесполезно падал на учебник географии, сиротливо раскрытый на одиннадцатое странице.

Можете себе представить, каких трудов и скольких хитростей и уловок было Вольке подготовиться как следует к переэкзаменовке! Именно она и была той важной причиной, из-за который Волька, а вместе с ним и Хоттабыч и Женя должны были полететь из Генуи не на побережье Атлантического океана, а обратно в Москву.

Но оказалось, что хорошо подготовиться к переэкзаменовке — это только половина дела. Надо было ещё придумать отвязаться от Хоттабыча на время, которое требовалось для того, чтобы пойти сдать переэкзаменовку.

Тут автор этой правдивой повести считает необходимым отметить для сведения читателей, что в квартире Костыльковых проживали ещё два жильца, о которых мы до сего времени не упоминали лишь потому, что они никак не участвовали в описываемых нами событиях, да и в дальнейшем никакого интереса для нас не будут представлять. Если же мы считаем нужным отметить их существование, то лишь потому, что как раз накануне вечером по их просьбе телефон из кабинета Костылькова-старшего был перенесён для всеобщего удобства в прихожую.

Это незначительное, на первый взгляд, событие, как сейчас убедятся наши читатели, неожиданно привело к серьёзному перелому в настроениях и мечтаниях старика Хоттабыча.

Итак, Вольку не на шутку волновал вопрос, как ему незаметно для Хоттабыча вырваться из квартиры, когда в прихожей раздалась трель телефонного звонка. Звонил Женя.

— Слушаю! — сказал Волька. — Здравствуй. Ну да, сегодня. Ровно в двенадцать. Ещё спит. Что? Ну да, совсем здоров. Он вообще очень здоровый старик. Что? Нет, ещё не придумал. Что? Ты с ума сошёл! Он ужасно огорчится, обидится и такого натворит, что и в триста лет не расхлебаешь. Значит, ты будешь у меня в пол одиннадцатого? Добро!

Из дверей Волькиной комнаты высунулся Хоттабыч. Он укоризненно прошептал:

— Почему ты, Волька, беседуешь с твоим и моим лучшим другом Женей ибн Колей в прихожей? Это неучтиво. Не лучше ли было бы, если бы ты пригласил его к себе в комнату?

— Да как он войдёт сюда, если он сейчас у себя дома?

Хоттабыч обиделся:

— Не понимаю, что побуждает тебя насмехаться над старый и любящим тебя джинном! Мои уши никогда ещё меня не обманывали. Я только что слышал, как ты беседовал с Женей.

— Да я с ним по телефону разговаривал, понимаешь ты или нет? По те-ле-фо-ну! Ох, и беда мне с тобой! Нашёл на что обижаться! Идём, я тебе сейчас всё покажу.

Они вышли в прихожую, Волька снял телефонную трубку с рычажка, быстро набрал знакомый номер и сказал:

— Будьте любезны, позовите, пожалуйста, Женю.

Затем он передал трубку Хоттабычу:

— На, можешь поговорить с Женькой.

Хоттабыч осторожно прижал трубку к уху, и лицо его расплылось в растерянной улыбке.

— Ты ли это, о благословенный Женя ибн Коля? Где ты сейчас находишься? Дома? А я думал, ты сидишь в этой чёрной трубочке, которую я держу у своего уха. Да, ты не ошибся, это я, твой преданный друг Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб. Ты скоро приедешь? Да будет, в таком случае, благословен твои путь!

Сияя от восторга, он возвратил трубку ухмыляющемуся Вольке.

— Поразительно! — воскликнул он. — Я беседовал, даже не повышая голоса, с отроком, находящимся от меня в двух часах ходьбы!

Вернувшись в Волькину комнату, Хоттабыч хитро оглянулся, щёлкнул пальцами левой руки, и на стене, над аквариумом, тотчас же помялось точное подобие телефона, висевшего в прихожей.

— Теперь ты сможешь сколько угодно беседовать с друзьями, не покидая своей комнаты.

— Вот за его спасибо! — с чувством промолвил Волька, снял трубку, прижал её к уху и долго тщетно прислушивался.

Никаких гудков не было слышно.

— Алло! Алло! — крикнул он.

Он встряхнул трубку, потом стал в неё дуть. Гудков всё равно не было.

— Аппарат испорчен, — объяснил он Хоттабычу. — Сейчас я открою крышку. Посмотрим, в чём там дело.

Но коробка аппарата, несмотря на все усилия Вольки, никак не открывалась.

— Он сделан из цельного куска самого отборного чёрного мрамора! — похвастался Хоттабыч.

— Значит, внутри там ничего нет? — разочарованно спросил Волька.

— А разве внутри должно что-нибудь быть? — забеспокоился Хоттабыч.

— В таком случае, понятно, почему этот телефон не действует, — сказал Волька. — Ты сделал только макет телефона, без всего, что полагается внутри. А внутри аппарата как раз самое главное.

— А что там должно быть, внутри? Объясни, и я тотчас же сделаю всё, что необходимо.

— Этого так просто не объяснишь, — важно ответил Волька. — Для этого нужно сначала пройти всё электричество.

— Так научи же меня тому, что ты называешь электричеством!

— Для этого, — вдохновился Волька, — для этого нужно ещё раньше пройти всю арифметику, всю алгебру, всю геометрию, всю тригонометрию, всё черчение и ещё много разных других наук.

— Тогда обучи меня и этим наукам.

— Я. я. я сам ещё не всё это знаю, — признался Волька.

— Тогда обучи меня тому, что ты уже знаешь.

— Для этого потребуется много времени.

— Всё равно я согласен, — решительно ответил Хоттабыч. — Так отвечай же, не томи меня: будешь ли обучать меня наукам, которые дают каждому человеку такую чудесную силу?

— Только чтоб аккуратно готовить уроки! — строго отвечал Волька.

Хоттабыч низко поклонился, приложив руку к сердцу и лбу.

Волька тут же разыскал среди своих книжек старый, замусоленный букварь, по которому давным-давно обучался грамоте, и, наспех позавтракав, повёл Хоттабыча на берег реки, подальше от нескромных взоров.

Хоттабыч оказался на редкость старательным и способным учеником. Он схватывал всё буквально на лету, и уже через какой-нибудь час с наслаждением читал несколько нараспев: «Мы-не ра-бы», «Ра-бы-не мы», «Мо-я ма-ма лю-бит ме-ня», «Вот я вы-ра-сту боль-шой, по-сту-плю я в шко-лу», «Я мо-ю у-ши мы-лом», «Дедуш-ка, го-луб-чик, сде-лай мне свисток».

— Знаешь, Хоттабыч, у тебя неслыханные способности! — без конца поражался Волька, и каждый раз лицо старика заливал густой румянец смущения. — Ну, а теперь, — сказал Волька, когда Хоттабыч совсем бегло прочёл весь букварь, от начала до самого конца, — теперь тебе нужно научиться писать. Только вот жалко — почерк у меня неважный. Сейчас я сбегаю, куплю тетрадей для арифметики и в косую линейку. А пока что попробуй-ка самостоятельно почитать газету.

Он сунул в руки Хоттабычу свежий номер «Пионерской правды» и поехал в школу.

Огромное здание было непривычно пустынно. Только в кабинете директора Павел Васильевич с заведующим учебной частью и учителем географии обсуждали заключительную часть отчётного годового доклада, который они составляли для отправки в районный отдел народного образования, да на третьем этаже гулко раздавались весёлые голоса маляров и штукатуров: начинался летний ремонт.

— А-а-а, хрустальный купол небес! — шутливо приветствовал Вольку директор. — Выздоровел?

— Выздоровел, Павел Васильевич. Я совсем здоров.

— Ну вот и отлично! Подготовился?

— Подготовился, Павел Васильевич.

— Ну что ж, давай, в таком случае, потолкуем.

Они толковали по всему курсу географии за шестой класс. Если бы Волька догадался засечь время, он убедился бы с удивлением, что беседа продолжалась почти двадцать минут. Но он не имел времени смотреть на часы. Ему казалось, что директор недостаточно подробно его спрашивает, ему хотелось на каждый вопрос отвечать пять, десять минут. Он испытывал томительное, и в то же время блаженное чувство ученика, который знает предмет назубок и больше всего боится, как бы это не осталось не замеченным теми, кто его экзаменует. По лицу Павла Васильевича он давно уже видел, что тот доволен его ответами, и всё же, когда Павел Васильевич наконец сказал: «Молодец! Теперь видно, что тебя не зря учили», Волька почувствовал, как по его телу пробежал приятный холодок, а его веснушчатая физиономия, помимо его желания, расплылась в такую широкую улыбку, что и директор, и завуч, и учительница географии тоже заулыбались.

— Да, — сказал завуч, — сразу видно, что Костыльков серьёзно поработал, по-пионерски.

О, если бы директор, Варвара Степановна и завуч знали, в каких неслыханно трудных условиях пришлось Вольке готовиться к этой беседе! Как он хитрил, прятался, бегал от Хоттабыча, чтобы иметь возможность спокойно засесть за учебник географии, какие необыкновенно трудные преграды, сам того не ведая, ставил ему Хоттабыч всё это время! Насколько возросло бы тогда их уважение к успехам, достигнутым Костыльковым!

Волька хотел было похвастать перед директором и завучем своими педагогическими успехами, но вовремя удержался.

— Ну, Костыльков, — торжественно промолвил Павел Васильевич, — поздравляю тебя с переходом в седьмой класс! Отдыхай до сентября. Набирайся сил! Будь здоров!

— Спасибо, Павел Васильевич, — ответил Волька солидно, как и надлежит отвечать ученику седьмого класса. — До свидания, Варвара Степановна! До свидания, Сергей Семёнович!

К тому времени, когда он вернулся на речку, Хоттабыч, удобно устроившись в тени могучего дуба, бойко читал Жене «Пионерскую правду».

Хоттабыч читает газету под дубом. Иллюстрация Г. Мазурина к сказке «Старик Хоттабыч»

— Сдал! На «пять»! — шёпотом сообщил Волька своему приятелю и прилёг возле Хоттабыча, испытывая одновременно по крайней мере три удовольствия: первое — от того, что он лежал в холодке, второе — от того, что он отлично сдал испытания, и третье — не менее важное, а пожалуй, и самое главное удовольствие, — гордость учителя, наслаждающегося успехами своего ученика.

Между тем старик, читавший всё подряд, перешёл к отделу «Спортивные новости». Первая же заметка заставила приятелей грустно и завистливо вздохнуть.

— «В средних числах июля, — читал Хоттабыч, — из Архангельска отправляется в Арктику зафрахтованный Центральным экскурсионным бюро ледокольный пароход «Ладога», на котором проведут свой отпуск шестьдесят восемь лучших производственников Москвы и Ленинграда. Рейс обещает быть очень интересным.

— Вот это да! — мечтательно произнёс Волька. — Вот это поездочка! Всё отдай — не жалко!

— Только прикажите, о превосходнейшие мои друзья, и вы поедете куда только захотите! — пылко сказал Хоттабыч, горевший желанием отблагодарить чем-нибудь своих юных учителей.

Но Волька вместо ответа только снова вздохнул. А Женя печально пояснил старику:

— Нет, Хоттабыч, нам на «Ладогу» не попасть: на неё, брат, только знатные люди могут рассчитывать попасть.

— Ах, только знатные люди? — протянул старик и еле заметно усмехнулся.

53. Переполох в центральном экскурсионном бюро

В тот же день в канцелярию Центрального экскурсионного бюро явился старичок в белом костюме, шляпе канотье и причудливо расшитых золотом и серебром розовых туфлях с загнутыми кверху носками. Он вежливо справился, имеет ли он счастье находиться в покоях высокого учреждения, дарующего людям благоуханную радость путешествий. Получив от удивлённой таким витиеватым вопросом секретарши утвердительный ответ, старичок так же изысканно осведомился, где сидит тот достойный всяческого уважения муж, от которого зависит поездка на ледокольном пароходе «Ладога».

Ему указали на толстенького лысого сотрудника, сидевшего за обширным письменным столом, заваленным грудами писем.

— Только, гражданин, учтите: мест на «Ладоге» уже нет, — добавили ему при этом.

Старик, ничего не ответив, поблагодарил кивком головы, молча подошёл к толстенькому сотруднику, молча отвесил ему глубокий, но полный достоинства поклон, молча вручил ему упакованный в газетную бумагу свёрнутый трубочкой пакет, снова поклонился, так же молча повернулся и ушёл, провожаемый недоуменными взглядами всех, кто был свидетелем этой забавной сцены.

Сотрудник развернул газетную бумагу, и перед его глазами предстало самое необычное письмо, поступавшее когда-либо не только в Центральное экскурсионное бюро, но и в какое-либо другое советское учреждение. Это был желтоватый пергаментный свиток с болтавшейся на золотистом шёлковом шнурке большой зелёной восковой печатью.

— Видали ли вы когда-нибудь что-либо подобное? — громко спросил сотрудник и побежал немедленно докладывать своему непосредственному начальнику-заведующему сектором особо дальних экскурсий.

Тот, сразу бросив все текущие дела, помчался вместе со своим сотрудником к самому директору.

— В чём дело? — встретил их директор. — Разве вы не видите — я занят.

Вместо ответа заведующий сектором молча развернул перед ним свиток.

— Что это? — спросил директор. — Из музея?

— Нет, из текущей почты, Матвей Касьяныч, — ответил заведующий сектором.

— Из почты?! А что в нём написано? Ну, знаете ли, — сказал он, ознакомившись с содержанием пергамента, — всяко со мной бывало, а такого письма я в жизни не получал! Это, наверно, писал сумасшедший.

— Если и сумасшедший, Матвей Касьяныч, то, во всяком случае, из любителей редкостей, — отозвался заведующий сектором особо дальних экскурсий. — Попробуйте-ка достать пергамент.

— Нет, вы послушайте только, что здесь написано! — продолжал Матвей Касьяныч, забыв, что его собеседники раньше его ознакомились с содержанием этого послания. — Это ведь типичный бред! «Досточтимому начальнику удовольствий, неподкупному и высокопросвещенному заведующему сектором особо дальних путешествий, да славится имя его среди почтеннейших и благороднейших заведующих секторами!» — прочитал Матвей Касьянычи подмигнул заведующему сектором: — Это вам, Иван Иваныч!

Иван Иваныч смущённо хмыкнул.

— «Я — Гассан Абдуррахмай, — продолжал между тем читать Матвей Касьяныч, — могучий джинн, великий джинн, прославленный своей силой и могуществом в Багдаде и Дамаске, в Вавилоне и Сумире, сын Хоттаба, великого царя злых духов, отрасль вечного царства, которого династия любезна Сулейману ибн Дауду (мир с ними обоими!), которого владычество приятно их сердцу. Моим благословенным деяниям возрадовался аллах и благословил меня, Гассана Абдуррахмана, джинна, чтущего его. Все цари, сидящие во дворцах всех четырёх стран света, от Верхнего моря до Нижнего, и в шатрах живущие цари Запада — все вместе принесли мне свою тяжёлую дань и целовали в Багдаде мои ноги.

Проведал я, о достойнейший из заведующих секторами, что вскорости имеет отплыть из города Архангельска без парусов идущий корабль, именуемый «Ладога», на котором совершат увеселительное путешествие знатные люди разных городов. И вот желательно мне, чтобы среди них были и два юных моих друга, коих достоинства столь многочисленны, что даже краткий их перечень не может уместиться на этом свитке.

Я, увы, не осведомлён, как велика должна быть знатность человека, дабы он мог удостоиться этого прекрасного путешествия. Но сколь бы высоки ни были эти требования, мои друзья всё равно полностью и даже с лихвой им удовлетворят. Ибо в моих силах сделать их князьями или шейхами, царями или королями, знатнейшими из знатных, богатейшими из богатых, могущественными из могущественнейших.

Семь и семь раз к стопам твоим припадая, шлю я тебе свой привет, о мудрый заведующий сектором, и прошу сообщить, когда явиться мне со своими юными друзьями на борт упомянутого корабля, да минуют его бури и бедствия в его далёком и опасном пути!

К сему подписался Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб, могучий джинн».

Джинны летают в космосе. Иллюстрация Г. Мазурина к сказке «Старик Хоттабыч»

В самом низу был дан для ответа адрес Вольки Костылькова.

— Бред! — заключил Матвей Касьяныч, сворачивая свиток. — Бред сумасшедшего. В архив — и делу конец.

— Всё-таки лучше ответить. А то этот свихнувшийся старичок будет к нам ходить по пять раз в день — справляться, как обстоят дела насчёт его ходатайства. Работать нельзя будет, уверяю вас, — возразил Иван Иваныч и через несколько минут лично продиктовал машинистке ответ.

54. Кто самый знатный?

Конечно, Хоттабыч поступил неосмотрительно, дав для ответа Волькин адрес. Это ведь была чистая случайность, что Волька встретил почтальона на лестнице. А что, если бы этой счастливой встречи не произошло? Письмо Центрального экскурсионного бюро попало бы тогда в руки Волькиных родителей, и начались бы расспросы, и заварилась бы такая каша, что даже подумать о ней неприятно.

Костыльков-младший не так уж часто получал письма на своё имя. Не то три, не то четыре раза за всю свою жизнь. Поэтому он, узнав от почтальона, что на его имя есть письмо, очень удивился. А увидев на конверте штамп Центрального экскурсионного бюро, и вовсе оторопел. Тщательно осмотрел его со всех сторон, даже неизвестно зачем понюхал его, но почувствовал только сладковатый запах гуммиарабика. Затем он дрожащими руками вскрыл конверт и несколько раз, ничего не понимая, перечитал короткий, но вежливый ответ Ивана Иваныча:

Многоуважаемый гражданин Г. Абдуррахман!

К великому нашему сожалению, Вы несколько запоздали со своим ходатайством. Все места на «Ладоге» уже запроданы. Привет вашим принцам и шейхам.

Зав. сектором особо дальних путешествий.

Ив. Домоседов.

Неужели старик хлопотал, чтобы нас взяли на «Ладогу»? — догадался наконец Волька и растрогался. — Какой чудесный старик! Вот только непонятно, каким это принцам и шейхам товарищ Домоседов передаёт привет. Впрочем: сейчас узнаем.

— Хоттабыч, а Хоттабыч! — крикнул он, очутившись на берегу реки. — Можно тебя на минутку?

Старик, дремавший в тени под раскидистым дубом, услышав Волькин голос, встрепенулся, вскочил на ноги и мелкой стариковской рысцой подбежал к Вольке.

— Я здесь, о вратарь моей души, — сказал он, чуть задыхаясь. — Я жду твоих приказаний.

— Признавайся: писал в Центральное экскурсионное бюро?

— Писал. Я хотел сделать это для тебя сюрпризом, — смутился Хоттабыч. — А что, разве уже пришёл ответ?

— Конечно, пришёл. Вот он, — ответил Волька и показал старику письмо.

Хоттабыч выхватил из Волькиных рук бумажку, медленно, по складам, прочитал дипломатичный ответ Ивана Иваныча, мгновенно побагровел, задрожал мелкой дрожью, глаза его налились кровью, и он в бешенстве с треском рванул вышитый ворот своей сорочки.

— Прошу прощенья, — прохрипел он, — прошу прощенья! Я вынужден покинуть тебя на несколько минут, чтобы достойно наказать этого презренного Домоседова. О, я знаю, что я с ним сделаю! Я его уничтожу! Или нет, я его не уничтожу, ибо он не заслуживает столь милосердной казни. Я его лучше превращу в грязную тряпку, и об него будут в осенние, ненастные дни вытирать свою грязную обувь перед тем как войти в помещение. Или нет! Нет, и это слишком мало, чтобы отплатить ему за его дерзкий отказ.

С этими словами старик взметнулся в воздух. Но Волька властным голосом крикнул:

— Назад! Немедленно назад!

Старик послушно вернулся, обиженно насупив дремучие седые брови.

— Фу ты, в самом деле! — набросился на него Волька, не на шутку перепугавшийся за заведующего сектором особо дальних путешествий. — С ума ты сошёл, что ли? Разве он виноват, что мест больше нет? Ведь корабль не резиновый! И, кстати, о каких это шейхах и принцах идёт речь в ответе товарища Домоседова?

— О тебе, о Волька ибн Алёша, о тебе и о нашем друге Жене ибн Коле, да продлит аллах ваши годы! Я написал этому худшему из заведующих секторами, что за знатностью вашей дело не станет, ибо, сколь бы знатны не были прочие пассажиры «Ладоги», я могу сделать вас, друзья мои, ещё знатней. Я написал этому скудному умом Домоседову — да забудет о нём аллах! — что он может вас уже за глаза считать шейхами или царями, или принцами.

Несмотря на напряжённость обстановки, Волька не мог удержаться от смеха. Он расхохотался так громко, что с ближайшего дерева с шумом снялись и, возмущённо оглядываясь, улетели несколько очень почтенных галок.

— Позволь, позволь, — значит, выходит, что я принц? — помирал со смеху Волька.

— Я не понимаю, сознаюсь, причин твоего смеха, — уязвленно отвечал Хоттабыч. — Но если говорить по существу, то я звание принца намечал для Жени. Ты заслуживаешь, на мой взгляд, султанского звания.

— Ой, уморил! Ей-богу, уморил! Значит, Женька был бы принцем, а я султаном? Нет, подумать только, какая политическая безграмотность? — ужаснулся Волька, перестав наконец смеяться. — Нечего сказать, знатные люди — принц да король! Это же самые что ни на есть никудышные люди!

— Увы, ты, кажется, сошёл с ума! — забеспокоился Хоттабыч, с тревогой поглядывая на своего юного собеседника. — Насколько я тебя понял, даже султаны для тебя недостаточно знатны. Кто же тогда, по-твоему, знатный человек? Назови мне хоть одно имя.

— Да взять хотя бы Чутких или Лунина, или Кожедуба, или Пашу Ангелину.

— Кто же этот твой Чутких? Султан?

— Подымай, брат, выше! Чутких — один из лучших в стране мастеров суконной промышленности!

— А Лунин?

— Лунин — лучший паровозный машинист!

— А Кожедуб?

— Один из самых-самых лучших лётчиков!

— А чья жена Паша Ангелина, что ты её считаешь знатнее шейхов и королей?

— Она сама по себе знатная, а не по мужу. Она знаменитая трактористка!

— Ну, знаешь ли, о драгоценный Волька, я слишком стар, чтобы позволять тебе так надо мной смеяться. Ты хочешь убедить меня, что простой суконщик или погонщик паровозов знатнее царя!

— Во-первых, Чутких не простой суконщик, а известный новатор всей текстильной промышленности, а Лунин — знаменитый машинист. А во-вторых, даже самый обыкновенный трудящийся у нас пользуется большим почётом, чем самый заядлый царь. Не веришь? На, прочитай в газете.

Волька протянул Хоттабычу газету, и тот удостоверился собственными глазами, что над десятком фотографий слесарей, агрономов, лётчиков, колхозников, ткачей, учителей и плотников большими буквами было напечатано: «Знатные люди нашей Родины».

— Никогда не поверил бы твоим словам, — произнёс тогда со вздохом Хоттабыч, — никогда не поверил бы, если бы не нашёл подтверждения им на страницах столь уважаемой мною газеты. Умоляю тебя, о Волька, объясни мне: почему здесь, в твоей прекрасной стране, всё не так, как в других государствах?

— Вот это, пожалуйста, хоть сейчас! — с готовностью ответил ему Волька и, удобно усевшись на берегу реки, долго и с гордостью объяснял Хоттабычу сущность советского строя.

Излагать содержание этой надолго затянувшейся беседы, пожалуй, не стоит, ибо нет сомнения, что любой из читателей нашей повести рассказал бы Хоттабычу на месте Вольки то же, что и он.

— Всё сказанное тобою столь же мудро, сколь и благородно. И всякому, кто честен и имеет справедливое сердце, после твоих слов есть над чем подумать, — чистосердечно промолвил Хоттабыч, когда закончился первый в его жизни урок политграмоты.

Подумав немножко, он горячо добавил:

— Тем более я объят желанием устроить и тебе и твоему другу поездку на «Ладоге»! И, поверь мне, я это сделаю.

— Только, пожалуйста, без буянства, — предусмотрительно подчеркнул Волька. — И без очковтирательства. То есть без обмана. Не вздумай, например, выдавать меня за отличника учёбы. У меня по трём предметам четвёрки.

— Твои пожелания для меня закон, — сказал в ответ Хоттабыч и низко поклонился.

Старик честно выполнил своё обещание. Он даже пальцем не тронул кого-нибудь из работников Центрального экскурсионного бюро.

Он просто устроил так, что когда все три наших героя явились на борт «Ладоги», их очень хорошо встретили, предоставили им превосходную каюту и ни разу не поинтересовались, по какому, собственно говоря, праву они попали в состав экспедиции. Хоттабыч уж так устроил, что этот вопрос просто ни разу не возникал ни у кого из весёлых и дружных пассажиров «Ладоги».

Зато за двадцать минут до отплытия на пароход совершенно неожиданно для капитана были погружены сто пятьдесят ящиков апельсинов, столько же ящиков чудесного винограда, двести ящиков фиников и полторы тонны самых изысканных восточных сладостей.

На каждом ящике было написано: «Для всех участников экспедиции и всех членов неустрашимой команды „Ладоги“ от гражданина, пожелавшего остаться неизвестным».

Не нужно быть особенно проницательным, чтобы догадаться, что это были дары Хоттабыча, который не хотел, чтобы он и его друзья даром участвовали в путешествии на «Ладоге».

Люди прощаются с кораблём «Ладога». Иллюстрация Г. Мазурина к сказке «Старик Хоттабыч»

И действительно, спросите любого участника экспедиции на «Ладоге» все до сих пор с большим удовольствием вспоминают о «гражданине, пожелавшем остаться неизвестным». Его дары пришлись всем по вкусу.

Вот теперь, когда читатели более или менее подробно ознакомились с обстоятельствами, при которых наши друзья очутились на «Ладоге», мы можем со спокойной совестью продолжать наше повествование.

55. Глава, в которой сообщается об удивительной встрече, с которой началось путешествие на «Ладоге»

Так вот, если вы помните, дорогие читатели, в жаркий июльский полдень от Красной пристани Архангельского порта отвалил ледокольный пароход «Ладога», имея на своём борту большую группу экскурсантов. Среди них были и наши друзья — Хоттабыч, Волька и Женя. Хоттабыч сидел на прогулочной палубе, вёл степенную беседу с пожилым слесарем из Свердловска насчёт преимуществ текстильной обуви перед кожаной и напирал при этом на удобства, обеспечиваемые текстильной для лиц, страдающих застарелыми мозолями.

Волька с Женей, опершись на поручни верхней палубы, были счастливы, как могут быть счастливы только мальчики, которые впервые в жизни очутились на самом настоящем ледоколе да ещё ко всему прочему отправятся на нём на целый месяц в путешествие, и не куда-нибудь, а в Арктику. Обменявшись мнениями насчёт пароходов, теплоходов, ледоколов, буксиров, карбасов, шхун, траулеров, катеров и прочих видов плавучих средств, бороздивших просторы Северной Двины, ребята притихли, зачарованные красотой могучей реки.

— Здорово? — спросил Волька таким тоном, словно эта красота была делом его рук.

— Ага! — согласился немногословный Женя.

— Расскажешь — не поверят.

— Ага! — сказал Женя.

— А ещё я очень рад, — заявил Волька после многозначительной паузы, — что мы. — он опасливо оглянулся — нет ли где поблизости Хоттабыча — и продолжал на всякий случай вполголоса, — что мы хоть на месяц увезли старика подальше от Варвары Степановны.

— Факт, — сказал Женя.

— Помощник капитана! — прошептал Волька, кивнув на проходившего мимо молодого моряка с рыжеватыми бачками на веснушчатом лице. — Пассажирский помощник!

Они благоговейно посмотрели на человека, который так равнодушно нёс своё овеянное романтикой высокое звание. А тот, пренебрежительно скользнув взором по юным пассажирам, остановил его на матросе, задумчиво облокотившемся по соседству с ними на поручни:

— Скучаешь, Евстигнеев?

— Так ведь опять на целый месяц чёрт знает в какую даль.

Ребята удивились: человеку не хочется ехать в Арктику! Какой-то ненормальный!

— Настоящий моряк на берегу — в гостях, а в море — дома! — веско заметил пассажирский помощник. — Известно тебе это?

— Ну, я не так чтоб уж очень моряк. Поскольку я — официант. К тому же ведь пятая только неделя, как женился.

— Итак, — сказал пассажирский помощник, считая по этой линии разговор исчерпанным, — возьмёшь на камбузе обед и отнесёшь в четырнадцатую каюту, гражданке Кольцовой.

— Фамилия, как у Варвары Степановны, — безмятежно заметил Волька Жене.

— Ага! — сказал Женя.

— Экскурсантка пожилая, — пояснил помощник капитана, — простудилась в пути. Ничего страшного, — успокоил он официанта, хотя тот не проявил никаких признаков беспокойства за здоровье гражданки Кольцовой, — отлежится денёк, и всё будет в порядке. Значит, давай исполняй. И прояви к ней особое внимание — заслуженная учительница республики, не кто-нибудь.

— Заслуженная! И фамилия Кольцова! — прошептал Волька. — Бывают совпадения!

— Ага! — согласился Женя внезапно охрипшим голосом. — Распространённая фамилия. Вроде как Иванов.

— Так что величай ты её, брат Евстигнеев, по имени, по отчеству, — завершил свои наставления пассажирский помощник и сверился с записочкой, которую извлёк из бокового кармана белоснежного кителя. — А имя её, отчество — Варвара Степановна.

У ребят потемнело в глазах.

— Мало что — Варвара Степановна, — попробовал было успокоить и себя и Вольку Женя, — ещё не факт, что это именно наша.

Но Волька вспомнил разговор в кабинете директора, когда он туда пришёл на экзамен по географии, и только безнадёжно махнул рукой:

— Она. Именно наша. И что с нею сейчас будет, подумать страшно. Не могла поехать куда-нибудь в Сочи!

— А мы её всё равно спасём, — мрачно заявил Женя после короткой, но тягостной паузы. — Только давай думать — как.

Посидели они на лавочке, подумали, покряхтели по поводу невесёлой их судьбы: другим людям путешествие — удовольствие, радость, а им такая морока. Но раз уж получилось такое дело, надо спасать учительницу. А как? А очень просто: отвлекать.

Сегодня ещё можно было не беспокоиться — сутки она пролежит у себя в каюте, а потом надо будет так делать: один гуляет с Варварой Степановной или сидит с нею и беседуют, а другой будет в это время отвлекать Хоттабыча. Например, Волька с Хоттабычем на палубе — Женя с Варварой Степановной беседуют где-нибудь подальше, в каюте, что ли. Неясно оставалось только, что делать, когда экскурсанты будут сходить на берег и когда все будут собираться кушать в кают-компании.

— А если загримировать Варвару Степановну? — предложил было Волька.

— Что, бороду ей привешивать, что ли? — съязвил Женя. — Глупости! Тут гримом не спасёшь человека. Надо будет ещё подумать.

— О юные мои друзья! — окликнул их снизу Хоттабыч. — Где вы?

— Мы здесь. Мы сейчас, — ответили ребята. Они спустились к Хоттабычу на прогулочную палубу.

— У нас тут спор с почтеннейшим Александром Яковлевичем, — сказал Хоттабыч, познакомив их со своим собеседником, — насчёт Индии.

Час от часу становилось не легче: если старик начнёт направо и налево выкладывать перед экскурсантами свои представления по географии, его высмеют, а он, того и гляди, обидится, и такая подымется катавасия, что самой большой ложкой не расхлебаешь.

— Рассудите нас, о юные мои друзья, разве не Дели — столица Индии?

— Конечно, Дели, — подтвердили ребята. — Факт, что Дели.

Вот это да! Они были поражены. Откуда это у старика вдруг появились правильные географические сведения? Разве что из газет? Ну конечно, из газет.

— А почтеннейший Александр Яковлевич утверждает, что не Дели, а Бомбей, — торжествовал Хоттабыч. — И ещё мы с ним поспорили насчёт того, сколь высоко возвышается над нашими головами стратосфера, и я сказал, что точную грань между тропосферой и стратосферой установить нельзя и что в разных местах земли она то выше, то ниже. И что линия горизонта, которая, как это доподлинно известно из науки географии, есть только плод нашего воображения.

— Хоттабыч, — строго перебил его Волька, — можно тебя на одну минуточку? — Они отошли в сторонку. — Признайся, это ты у меня зачитал учебник по географии?

— Да будет разрешено мне узнать, что ты подразумеваешь под этим странным словом «зачитал»? Если ты под этим словом подразумеваешь, о Волька, что я. Что с тобой, о якорь моего сердца? На тебе лица нет!

У Вольки вдруг отвисла нижняя челюсть, а взор его застыл, обращённый на что-то, замеченное им здесь же, на прогулочной палубе, за спиной старого джинна. Хоттабыч хотел обернуться, чтобы узнать, в чём дело, но Волька возопил:

— Не надо оборачиваться! Умоляю тебя, не оборачивайся! Хоттабыч! Миленький! Дорогой!

И всё же старик обернулся.

К ним приближалась под руку с какой-то другой пожилой женщиной Варвара Степановна Кольцова, заслуженная учительница республики, преподавательница географии и классная руководительница седьмого класса «Б» 124-й московской средней школы.

Хоттабыч медленно двинулся ей навстречу. Привычным жестом он выдернул из бороды один волосок, другой.

— Не надо! — крикнул страшным голосом Волька и схватил его за руку. — Она ни в чём не виновата! Ты не имеешь права!

Сзади на Хоттабыча молча набросился Женя, схватил его в объятия и сжал что было силы.

Александр Яковлевич смотрел на эту странную сцену, оцепенев от удивления.

— Ребята! — властно промолвила Варвара Степановна, нисколько, по-видимому, не удивившись встрече со своими учениками здесь, на ледоколе. — Не хулиганьте! Оставьте этого гражданина в покое! Ну! Кому я говорю?! Костыльков! Богорад! Вы слышите?

— Он вас тогда превратит в жабу! — отчаянно воскликнул Волька, чувствуя, что ему не совладать с Хоттабычем.

— Или в колоду, на которой мясники разделывают бараньи туши! — подхватил Женя. — Бегите, Варвара Степановна! Прячьтесь поскорее, покуда он не вырвался из наших рук! Волька вам правду говорит!

— Что за глупая болтовня! — чуть повысила голос Варвара Степановна. — Дети! Вы слышали, что я вам сказала?!

Но Хоттабыч уже и сам освободился из цепких объятий своих юных друзей и быстро порвал оба волоска.

Ребята в ужасе закрыли глаза.

Они раскрыли глаза, только услышав, что Варвара Степановна кого-то благодарит. В её руках были букет цветов и связка превосходных, благоухающих бананов.

Хоттабыч отвечал ей, согнувшись в изысканном поклоне и прижав руку сначала ко лбу, а потом к сердцу.

Наши три друга окончательно уточнили обстановку, собравшись внизу, в их каюте.

— А почему ты мне, о Волька, не сказал ещё тогда, сразу после экзамена, в первый день нашего счастливого знакомства, что я подвёл тебя своей самонадеянной и невежественной подсказкой? Ты меня очень обидел этим. Сказал бы мне, и я бы не мешал тебе столько дней своей назойливой благодарностью, и ты смог бы спокойно подготовиться к переэкзаменовке так, как это подобает такому просвещённому отроку, как ты.

Так сказал Хоттабыч, и в голосе его звучала самая неподдельная обида.

— А ещё раньше ты превратил бы Варвару Степановну в колоду, на которой разделывают бараньи туши? Я, брат Хоттабыч, тебя уже очень даже хорошо изучил. Все эти дни мы с Женей провели в диком страхе за Варвару Степановну. Ведь ты её обязательно превратил бы в колоду?

Хоттабыч покорно вздохнул:

— Превратил бы, не буду скрывать. В колоду или мерзкую жабу.

— Ну вот! А разве она этого заслужила?

— Пусть только кто-нибудь попробует превратить эту достойную женщину в колоду или жабу! Он будет иметь дело со мной! — запальчиво воскликнул старик и добавил: — Я благословляю тот день, когда вы вразумили меня изучить азбуку и приучили к чтению газет, ибо теперь я всегда в курсе, где какое море строится. И ещё я благословляю тот день, когда аллах умудрил меня «зачитать» — я, кажется, так выразился, о Волька? — твой учебник географии. Ибо эта поистине мудрая и увлекательная книга раскрыла передо мной благословенные просторы истинной науки и уберегла меня от того, что я в ослеплении своём склонен был считать наказанием вашей высокочтимой наставницы. Я имею в виду Варвару Степановну.

— То-то же! — сказал Волька. — С этим вопросом всё!

— Ага! — подтвердил Женя.

56. Что мешает спать?

Погода благоприятствовала «Ладоге». Три дня пароход шёл чистой водой. Только к концу третьих суток он вошёл в полосу однолетних и разрежённых льдов.

Ребята как раз играли в шашки в кают-компании, когда туда вбежал, придерживая правой рукой свою неизменную соломенную шляпу, взбудораженный Хоттабыч.

— Друзья мои, — сказал он, широко улыбаясь, — удостоверьтесь, прощу вас: всё море, насколько можно охватить его взором, покрыто сахаром и алмазами!

Для Хоттабыча эти слова были вполне простительны: никогда за свою почти четырехтысячелетнюю жизнь он не видел ни единой стоящей глыбы льда.

Все находившиеся в кают-компании бросились на палубу и увидели, как навстречу «Ладоге» бесшумно приближались мириады белоснежных льдин, ослепительно блестевших под яркими лучами полуночного солнца. Вскоре под закруглённым стальным форштевнем парохода заскрежетали и загремели первые льдины.

Поздно ночью (но светло было и солнечно, как в ясный полдень) экскурсанты заметили в отдалении группу островов. В первый раз они увидели величественную и угрюмую панораму архипелага Земли Франца — Иосифа. Впервые они увидели голые, мрачные скалы и горы, покрытые сверкающими ледниками. Ледники были похожи на светлые острогрудые облака, крепко прижатые к суровой земле.

— Пора на боковую! — сказал Волька, когда все уже вдоволь насладились необычным видом далёких островов. — И делать, собственно говоря, нечего, а спать никак не хочется. Вот что значит не привыкли спать при солнечном свете!

— А мне, о благословеннейший, представляется, что спать мешает не солнце, а совсем другое, — смиренно высказал своё мнение Хоттабыч.

Но никто не обратил на его слова никакого внимания.

Некоторое время после этого разговора ребята ещё бесцельно слонялись по судну. На палубах становилось всё меньше и меньше народу. Наконец отправились в свои каюты и наши друзья. Вскоре на всей «Ладоге» остались бодрствовать только те из команды, кто был занят на вахте.

Тишина и покой воцарились на «Ладоге». Из всех кают доносились мирный храп и сонное посапывание, как будто дело происходило не на пароходе, затерявшемся в двух с половиной тысячах километров от Большой земли, в суровом и коварном Баренцевом море, а где-нибудь под Москвой, в тихом и уютном доме отдыха, во время мёртвого часа. Здесь даже были, так же как и в палатах домов отдыха, задёрнуты шторы на иллюминаторах, чтобы не мешал уснуть яркий солнечный свет.

57. Риф или не риф?

Впрочем, очень скоро выяснилось, что между «Ладогой» и домом отдыха всё же существует весьма ощутимая разница. В самом деле, если не считать крымского землетрясения, старожилы домов отдыха не запомнят случая, когда их сбросило бы с кровати во время сна. Между тем не успели ещё экскурсанты по-настоящему уснуть, как раздался сильный толчок, и люди посыпались со своих коек на пол, как спелые плоды. В то же мгновение прекратился ровный гул машин. В наступившей тишине послышались хлопанье дверей, топот ног экскурсантов, выбегавших из кают, чтобы узнать, что случилось. С палубы доносились громкие слова команды.

Волька свалился с верхней койки очень удачно. Он тотчас же вскочил на ноги, потирая рукой ушибленные места. Не разобравшись спросонок, в чём дело, он решил, что свалился по собственной неосторожности, и собрался снова залезть к себе наверх, но донёсшийся из коридора гомон встревоженных голосов убедил Вольку, что причина его падения значительно серьёзнее, чем он предполагал.

«Неужели мы наскочили на подводную скалу?» — подумал он, поспешно натягивая штаны, и тут же поймал себя на том, что эта мысль не только не испугала его, но даже доставила какое-то странное, жгучее чувство тревожного удовлетворения.

«Как это здорово! — пронеслось у него в мозгу, пока он лихорадочно зашнуровывал ботинки. — Вот я попал в настоящее приключение! Красота! На тысячи километров кругом ни одного парохода. А у нас, может быть, и радиостанция не работает!»

Вмиг перед ним вырисовалась увлекательнейшая картина: корабль терпит бедствие, запасы пресной воды и продовольствия иссякают, но все экскурсанты и команда «Ладоги» держат себя мужественно и спокойно, как и надлежит советским людям. Но лучше всех ведёт себя, конечно он — Волька Костыльков. О, Владимир Костыльков умеет смотреть в глаза опасности! Он всегда весел, он всегда внешне беззаботен, он подбадривает унывающих. А когда от нечеловеческого напряжения и лишений заболевает капитан «Ладоги» — Степан Тимофеевич, он, Волька, по праву берёт руководство экспедицией в свои стальные руки.

— Какова причина, нарушившая сон, столь необходимый твоему неокрепшему организму? — прервал его сладостные мечты позёвывавший со сна Хоттабыч.

— Сейчас, старик, узнаю. Ты только не беспокойся, — подбодрил Волька Хоттабыча и побежал наверх.

На спардеке, у капитанской рубки, толпились человек двадцать полуодетых экскурсантов и о чём-то тихо разговаривали. Чтобы поднять их настроение, Волька сделал весёлое, беззаботное лицо и мужественно произнёс:

— Спокойствие, товарищи, прежде всего спокойствие! Для паники нет никаких оснований!

— Верно сказано насчёт паники. Золотые слова, молодой человек! Вот ты и возвращайся к себе в каюту и спокойно ложись спать, — ответил ему, улыбнувшись, один из экскурсантов. — А мы тут, кстати, как раз и не паникуем.

Все рассмеялись, и только Волька почувствовал себя как-то неловко. Кроме того, на воздухе было достаточно свежо, и он решил сбегать в каюту, чтобы накинуть на себя пальтишко.

— Прежде всего спокойствие, — сказал он дожидавшемуся его внизу Хоттабычу. — Никаких оснований для паники нет. Не пройдёт и двух дней, как за нами придут на каком-нибудь мощном ледоколе и преспокойно снимут нас с мели. Можно было бы, конечно, сняться и самим, но слышишь: — машины не шумят, что-то в них испортилось, а что именно, никто разобрать не может. Конечно, нам придётся испытать кое-какие лишения, но будем надеяться, что никто из нас не заболеет и не умрёт.

Волька с гордостью слушал самого себя. Он и не предполагал, что умеет так легко успокаивать людей.

— О горе мне! — неожиданно засуетился старик, бестолково засовывая босые ноги в свои знаменитые туфли. — Если вы погибнете, я этого не переживу. Неужели мы напоролись на мель? Увы мне! Уж лучше бы шумели машины. А я хорош! Вместо того чтобы использовать своё могущество на более важные дела, я.

— Хоттабыч, — строго перебил его Волька, — докладывай немедленно, что ты там такое натворил!

— Да ничего особенного. Просто, заботясь о твоём спокойном сне, я позволил себе приказать машинам не шуметь.

— Ты это серьёзно?! — ужаснулся Волька. — Теперь я понимаю, что случилось. Ты приказал машинам не шуметь, а работать без шума они не могут. Поэтому ледокол так внезапно и остановился. Сейчас же отменяй свой приказ, а то ещё, того и гляди, котлы взорвутся!

— Слушаю и повинуюсь! — отвечал дрожащим голосом изрядно струхнувший Хоттабыч.

В ту же минуту машины вновь зашумели, и «Ладога», как ни в чём не бывало, тронулась в путь. А капитан, судовой механик и всё остальное население парохода терялись в догадках, о причине внезапной и необъяснимой остановки машин и столь же загадочного возобновления их работы.

Только Хоттабыч и Волька знали, в чём дело, но по вполне понятным соображениям никому об этом не рассказали. Даже Жене.

Женя, впрочем, так и не просыпался. Волька по этому поводу даже сострил:

— Если бы устроили международный конкурс — у кого самый крепкий сон, то Женя получил бы первую премию чемпиона мира по сну.

Хоттабыч льстиво захихикал, хотя он тогда и понятия ещё не имел, что такое конкурс, да ещё международный, и что такое чемпион. Но он рассчитывал этим хихиканьем задобрить Вольку.

Однако это нисколько не помогло старому джинну избежать неприятного разговора.

Присев на краешек Хоттабычевой койки, Волька решительно промолвил:

— Знаешь что, давай поговорим как мужчина с мужчиной.

— Я весь внимание, о Волька! — отвечал Хоттабыч с преувеличенной жизнерадостностью.

— Ты никогда не пробовал подсчитать, на сколько лет ты меня старше?

— Как-то не приходило в голову. Но, если ты мне позволишь, я с радостью подсчитаю.

— Не надо. Я уже подсчитал. На три тысячи семьсот девятнадцать лет, или ровно в двести восемьдесят семь раз! И когда нас видят люди вместе на палубе или в кают-компании, они, наверно, думают так: хорошо, что за этими мальчиками всё время присматривает такой уважаемый, мудрый и уже не молодой гражданин. Правильно я говорю? Ну, чего ты молчишь?

Но Хоттабыч, понуро опустив свою буйную седую головушку, словно полон рот воды набрал.

— А на самом деле что получается? На самом деле вдруг получилось, что я отвечаю и за твою жизнь, и за жизнь всех остальных пассажиров, потому что раз я тебя выпустил из бутылки, а ты чуть не погубил ледокол со всеми пассажирами и командой, то мне за это голову оторвать мало.

— Пусть только кто-нибудь попробует оторвать голову такому достойному отроку, как ты! — перебил его Хоттабыч.

— Ладно, ладно! Ты мне не мешай. Так вот, мне твои чудеса уже поперёк горла стоят. Джинн ты, конечно, очень даже могущественный (Хоттабыч горделиво приосанился), но и в современной жизни и в современной технике ты разбираешься чуть побольше, чем новорождённый младенец. Понятно?

— Увы, понятно.

— Значит, давай так договоримся: хочешь сотворить какое-нибудь чудо, посоветуйся с людьми.

— Я буду советоваться с тобой, о Волька. А если ты будешь отсутствовать или готовиться к переэкзаменовке (Волька поморщился), то с другом нашим, Женей.

— Клянёшься?

— Клянусь! — горячо воскликнул старик и что есть силы стукнул себя кулаком в грудь.

— А теперь спать! — скомандовал Волька.

— Есть спать! — браво ответил Хоттабыч, который успел уже набраться всяких морских словечек и выражений.

58. Обида Хоттабыча

К утру «Ладога» вошла в полосу густых туманов. Она медленно продвигалась вперёд, каждые пять минут оглашая пустынные просторы мощным рёвом своей сирены. Так полагалось по законам кораблевождения. В туманную погоду корабли должны подавать звуковые сигналы — всё равно, находятся ли они на самых бойких морских путях или в пустыннейших местах Северного Ледовитого океана, — чтобы не было столкновений.

Сирена «Ладоги» нагоняла на пассажиров тоску и уныние.

На палубе было неинтересно, сыро, в каютах — скучно. Поэтому все кресла и диваны в кают-компании были заняты экскурсантами. Одни играли в шахматы, другие — в шашки, третьи читали. Потом и это всё надоело. Решили попеть.

По многу раз перепели хором и в одиночном порядке все знакомые песни, плясали под гитару и под баян, рассказывали разные истории. Один узбек — знатный хлопковод — сплясал под Женин аккомпанемент. Надо бы под бубен, но бубна не было, и Женя довольно лихо выстукивал пальцами ритм на эмалированном подносе. Всем понравилось, кроме узбека. Но и тот из вежливости похвалил.

Потом молодой заготовщик с московской фабрики «Парижская коммуна» стал показывать карточные фокусы.

На этот раз очень понравилось всем, кроме Хоттабыча.

Он отозвал Вольку в коридор:

— Разреши мне, о Волька, развлечь этих добрых людей несколькими простенькими чудесами.

Волька вспомнил, к чему эти «простенькие» чудеса чуть не привели в цирке, и замахал руками:

— И не думай!

Но в конце концов он всё же согласился. Уж очень жалостливо смотрел ему в глаза Хоттабыч.

— Хорошо. Но только карточные чудеса. Ну, и ещё с шариками от пинг-понга, что ли.

— Я никогда не забуду твоего мудрого великодушия! — воскликнул благодарный Хоттабыч, и они вернулись в кают-компанию.

Как раз в это время молодой заготовщик показывал действительно превосходный карточный фокус. Он предлагал выбрать, не показывая ему, карту, всунуть её обратно в колоду и перетасовать. Затем он сам тасовал, и первой сверху обязательно оказывалась та самая, выбранная карта.

Когда он получил сполна причитающиеся ему аплодисменты и вернулся на место, Хоттабыч попросил у собравшихся разрешить и ему позабавить их несколькими немудрящими чудесами.

Он так и сказал: «немудрящими», этот хвастливый старик.

Конечно, ему разрешили и наперёд, авансом, наградили рукоплесканиями.

Учтиво раскланявшись, как самый заправский артист эстрады, Хоттабыч взял оба имевшихся в наличии целлулоидных шарика для игры в пинг-понг, подбросил их вверх, и шариков стало четыре; ещё раз подбросил, и их стало восемь, потом — тридцать два. А когда он стал жонглировать сразу всеми тридцатью двумя шариками, они вдруг исчезли и оказались в тридцати двух карманах тридцати двух зрителей, а потом один за другим из этих карманов выскочили и, собравшись в хоровод, стали вертеться, что твои спутники, вокруг раскланивавшегося Хоттабыча, пока не слились в одно сплошное белое кольцо. Это большое кольцо Хоттабыч с глубоким поклоном положил на колени Варваре Степановне Кольцо стало быстро сплющиваться, покуда не превратилось в штуку великолепного тончайшего шёлка. Потом Хоттабыч взял эту штуку шёлка и искромсал Волькиным перочинным ножиком на множество лоскутов. Лоскуты взвились в воздух, как птицы, и обернулись вокруг голов восхищённых зрителей тюрбанами изумительной красоты.

Выслушав со счастливым лицом аплодисменты, Хоттабыч щёлкнул пальцами, тюрбаны превратились в голубей, вылетели сквозь открытый иллюминатор и пропали.

Теперь все были уверены, что этот старик в смешных восточных туфлях — не иначе как один из крупнейших иллюзионистов современности.

Хоттабыч буквально плескался в аплодисментах. Наши юные друзья уже достаточно хорошо изучили характер Хоттабыча, чтобы знать, как опасно ему столь волнующее единодушное одобрение.

— Вот сейчас он ке-э-эк распалится да ке-э-эк наколет дров! — тревожно прошептал Женя на ухо Вольке. — Ох, чует моё сердце!

— Всё будет в порядке, — успокоил его Волька. — У нас с ним на этот счёт строгий уговор.

— Одно мгновение, о друзья мои! — обратился Хоттабыч к аплодировавшим зрителям. — Да позволено будет на этот раз мне.

Он выдернул из бороды один-единственный волос.

И вдруг снаружи донёсся резкий свисток. От неожиданности все вздрогнули, а Женя сострил:

— Безобразие! Кто-то на ходу вскочил на пароход!

Но рассмеяться никто не успел, потому что «Ладога» сильно содрогнулась, что-то зловеще заскрежетало под дном судна, и оно вторично за эти сутки остановилось.

— Ну! Что я говорил?! — прошипел Женя на ухо Вольке и с отвращением посмотрел на Хоттабыча. — Не удержался-таки! Разбушевался, расфорсился! Тьфу! Никогда в жизни я не встречал более самовлюблённого, хвастливого и несдержанного джинна!

— Опять твои штучки, Хоттабыч? — В кают-компании поднялся такой галдёж, что Волька не счёл нужным понижать голос. — Ты же мне только сегодня клялся.

— Что ты, что ты, о змий среди мальчиков! Не оскорбляй меня подобными подозрениями, ибо я никогда не нарушал не только клятв своих, но и мельком брошенных обещаний. Клянусь тебе, я знаю о причинах столь неожиданной остановки корабля не больше твоего.

— Змей?! — вконец рассвирепел Волька. — Ах, значит, выходит, что я ещё ко всему прочему и «змей»? Спасибо, Хоттабыч, пламенное тебе мерси!

— Не змей ты, а змий. Ибо змий, да будет это тебе известно, это живое воплощение мудрости.

И точно, на этот раз старик был ни при чём. Заблудившись в тумане, «Ладога» наскочила на банку.

Высыпавшие на палубу пассажиры с трудом могли различить в тумане бортовые поручни. Свесившись над кормой, можно было всё-таки заметить, как от бешеной работы винта пенится тёмно-зелёная неприветливая вода.

Прошло полчаса, а все попытки снять «Ладогу» с банки, пустив её обратным ходом, кончились ничем. Тогда капитан судна Степан Тимофеевич приказал сухонькому боцману Панкратьичу свистать всех наверх.

— Товарищи, — сказал Степан Тимофеевич, когда все обитатели «Ладоги», кроме занятых на вахте, собрались на спардеке, — объявляется аврал. Для того чтобы сняться с банки без посторонней помощи, у нас остаётся только одно средство — перебункеровать уголь с носовой части судна на корму. Тогда корма перетянет, и всё будет в порядке. Если потрудиться на совесть, тут работы часов на десять — двенадцать, не более. Боцман разобьёт вас сейчас на бригады, быстренько переоденьтесь в одежду, которая похуже, чтобы не жалко было запачкать, — и за работу. Вам, ребята, и вам, Гассан Хоттабыч, можно не беспокоиться. Эта работа не по вашим силам: ребятам ещё рано, а Гассану Хоттабычу уже поздновато возиться с тяжестями.

Хоттабыч поднял в воздух двоих мальчишек. Иллюстрация Г. Мазурина к сказке «Старик Хоттабыч»

— Мне не по силам возиться с тяжестями?! — свирепо отозвался Хоттабыч. — Да знаешь ли ты, что никто из присутствующих здесь не может сравниться со мной в поднимании тяжестей, о высокочтимый Степан Тимофеевич!

Услышав эти слова, все невольно заулыбались.

— Ну и старичок! Здоров хвастать!

— Ишь ты, чемпион какой нашёлся!

— Ничего смешного, человеку обидно. Старость — не радость.

— Сейчас вы удостоверитесь! — вскричал Хоттабыч.

Он схватил обоих своих юных друзей и стал, ко всеобщему удивлению, жонглировать ими, словно это были не хорошо упитанные тринадцатилетние мальчики, а пластмассовые шарики комнатного бильярда.

Раздались такие оглушительные аплодисменты, будто дело происходило не на палубе судна, терпящего бедствие далеко от земли, а где-нибудь на конкурсе силачей.

— В отношении старика беру свои слова обратно! — торжественно заявил Степан Тимофеевич, когда рукоплескания наконец утихли. — А теперь за работу, товарищи! Время не терпит!

— Хоттабыч, — сказал Волька, отведя старика в сторонку, — это не дело — перетаскивать двенадцать часов подряд уголь из одной ямы в другую. Надо тебе постараться самому стащить пароход с банки.

— Это выше моих сил, — печально отвечал старик. — Я уже думал об этом. Можно, конечно, стащить его с камней, но тогда продерётся днище корабля, а починить его я не сумею, ибо никогда не видел, как оно выглядит. И все мы утонем, как слепые котята в бочке с водой.

— Подумай лучше, Хоттабыч! Может быть, тебе всё-таки что-нибудь придёт в голову.

— Постараюсь, о компас моей души, — ответил старик и, немного помолчав, спросил: — А что, если уничтожить самую мель?

— Хоттабыч, дорогой, какой ты умница! — воскликнул Волька и бросился пожимать старику руку. — Это же замечательно!

— Слушаю и повинуюсь, — сказал Хоттабыч.

Уже первая авральная бригада спустилась в угольный трюм и стала с грохотом загружать антрацитом большие железные ящики, когда «Ладога» вдруг вздрогнула и быстро завертелась в глубоком водовороте, образовавшемся на месте провалившейся банки. Ещё минута — и пароход разнесло бы в щепки, если бы Волька не догадался приказать Хоттабычу прекратить водоворот. Море успокоилось, и «Ладога», повертевшись ещё немножко в силу инерции, благополучно продолжала свой путь.

И снова никто, кроме Хоттабыча и Вольки, не мог понять, что, собственно, произошло.

Опять потянулись увлекательные и один на другой не похожие дни путешествия по малоизведанным морям и проливам, мимо суровых островов, на которые не ступала или почти никогда не ступала человеческая нога. Экскурсанты высаживались и на острова, где их торжественно встречали ружейными салютами зимовщики, и на совершенно необитаемые, одинокие скалы. Вместе со всеми остальными экскурсантами наши друзья лазили на ледники, бродили по голым, как камни в банной печи, базальтовым плато, скакали со льдины на льдину через мрачные, чёрные полыньи, охотились на белых медведей. Одного из них бесстрашный Хоттабыч собственноручно привёл за холку на «Ладогу». Медведь под влиянием Хоттабыча быстро сделался ручным и ласковым, как телёнок, и впоследствии доставил немало весёлых минут экскурсантам и команде парохода. Этого медведя сейчас показывают в цирках, и многие из наших читателей его, вероятно, видели. Его зовут Кузя.

59. «Селям Айлейкум, Омарчик!»

После посещения острова Рудольфа «Ладога» повернула в обратный путь. Экскурсанты уже порядком устали от обилия впечатлений, от не заходящего круглые сутки солнца, от частых туманов и почти непрестанного грохота льдин, ударяющихся о форштевень и борта судна. Всё меньше и меньше находилось охотников высаживаться на пустынные острова, и под конец только наши друзья да ещё два-три неутомимых экскурсанта не упускали ни одной возможности посетить угрюмые, негостеприимные скалистые берега.

— Ну что ж, — сказал как-то утром Степан Тимофеевич, — в последний раз высажу вас — и баста. Никакого нет расчёта останавливать пароход из-за каких-нибудь шести-семи человек.

Поэтому Волька сговорился со всеми, отправившимися вместе с ним на берег, по-настоящему проститься с архипелагом и не спешить с возвращением на «Ладогу». Тем более, что Хоттабыча, торопившего обычно с возвращением, с ними в этот раз не было — он остался играть в шахматы со Степаном Тимофеевичем.

— Волька, — таинственно проговорил Женя, когда они спустя три часа, усталые, вернулись на борт «Ладоги», — айда в каюту! Я тебе покажу кое-что интересное. Ну вот смотри, — продолжал он, плотно притворив за собой дверь каюты, и извлёк из-под полы своего пальтишка какой-то продолговатый предмет. — Что ты на это скажешь? Я нашёл эту посудину на противоположной стороне, у самого берега.

В руках у Жени Волька увидел позеленевший от морской воды небольшой, размером со столовый графин, медный сосуд.

— Его нужно сейчас же сдать Степану Тимофеевичу! — возбуждённо сказал Волька. — Это, наверно, какая-нибудь экспедиция вложила в него письмо и бросила в воду, чтобы узнали о её бедственном положении.

— Я тоже сначала так решил, — ответил Женя, — но потом сообразил, что ничего страшного не случится, если мы раньше сами вскроем эту посудину и первые посмотрим, что там у неё внутри положено. Это же очень интересно! Правильно я говорю?

— Правильно! Конечно, правильно! — горячо согласился Волька.

Женя, побледнев от волнения, довольно быстро соскрёб с горлышка сосуда смолистую массу, которой оно было наглухо замазано. Под смолой оказалась массивная свинцовая крышка, покрытая какими-то значками. Женя с трудом отвинтил её.

— А теперь, — сказал он, опрокидывая сосуд над своей койкой, — посмотрим, что там.

Он не успел закончить фразу, как из сосуда валом повалил густой чёрный дым, заполнивший всю каюту так, что совсем потемнело и нечем стало дышать. Однако спустя несколько секунд дым собрался, сжался и превратился в малопривлекательного старика со злобным лицом и глазами, горящими, как раскалённые угли.

Первым делом он упал на колени и, истово колотясь лбом о пол, возопил голосом:

— Нет бога, кроме аллаха, а Сулейман пророк его!

После этих слов он ещё несколько раз молча стукнулся лбом о пол с такой силой, что вещи, висевшие на стенах каюты, закачались, как во время сильной качки. Потом он снова вскрикнул:

— О пророк аллаха, не убивай меня!

— Разрешите справочку, — прервал его стенания перепуганный и в то же время заинтересованный Волька. — Если не ошибаюсь, речь идёт о бывшем царе Соломоне.

— Именно о нём, о презренный отрок! О нём, о Сулеймане ибн Дауде, да продлятся дни его на земле!

— Это ещё большой вопрос, кто из нас презренный, — спокойно возразил Волька. — А что касается вашего Сулеймана, то дни его ни в коем случае продлиться не могут. Это совершенно исключено: он, извините, помер.

— Ты лжёшь, несчастный, и дорого за это заплатишь!

— Напрасно злитесь, гражданин. Этот восточный король умер две тысячи девятьсот девятнадцать лет назад. Об этом даже в Энциклопедии написано.

— Кто открыл сосуд? — деловито осведомился старик, приняв, очевидно, к сведению Волькину справку и не очень огорчившись.

— Я, — скромно отозвался Женя. — Я, но не стоит благодарности.

— Нет бога, кроме аллаха! — воскликнул незнакомец. — Радуйся, о недостойный мальчишка!

— А чего мне, собственно, радоваться? — удивился Женя. — Это вас спасли от заточения, вы и радуйтесь. А мне-то чему радоваться?

— А тому, что я убью тебя сию же минуту злейший смертью!

— Ну, знаете ли, — возмутился Женя. — это просто свинство! Ведь я вас освободил из этой медной посудины. Если бы не я, кто знает, сколько бы ещё тысяч лет вы в ней проторчали, в дыму и копоти.

— Не утомляй меня своей болтовнёй! — сердито прикрикнул незнакомец. — Пожелай, какой смертью умрёшь и какой казнью будешь казнён. У-у-у-у!

— Попрошу без запугивании! И вообще, в чём собственно говоря, дело? — вконец рассердился Женя.

— Знай же, о недостойный юнец, что я один из джинов, ослушавшихся Сулеймана ибн Дауда (мир с нами обоими!). И Сулейман прислал своего визиря Асафа ибн Барахию, и тот привёл меня насильно, ведя меня в унижении, против моей воли. Он поставил меня перед Сулейманом, и Сулейман, увидев меня, приказал принести этот кувшин и заточил меня в нём.

— Правильно сделал, — тихо прошептал Женя на ухо Вольке.

— Что ты там шепчешь? — подозрительно спросил старик.

— Ничего, просто так, — поспешно отвечал Женя.

— То-то! — мрачно сказал старик. — А то со мной шутки плохи. Итак, заточил он меня в этом сосуде и отдал приказ джиннам, и они отнесли меня и бросили в море. И я провёл там сто лет и сказал в своём сердце. «Всякого, кто освободит меня я обогащу навеки». Но прошло сто лет, никто меня не освободил. И прошло ещё сто лет, и я сказал: «Всякому, кто освободит, меня, я открою сокровища земли». Но и на этот раз никто не освободил меня. И надо мною прошло ещё четыреста лет, и я сказал: «Всякому, кто освободит меня, я исполню три желания». Но никто не освободил меня, и тогда я разгневался сильным гневом и сказал в душе своей: «Всякого, кто освободит меня сейчас, я убью, но предложу выбрать, какой смертью умереть». И вот ты освободил меня, и я тебе предлагаю выбрать, какою смертью тебе желательней было бы умереть.

— Но ведь это просто нелогично, — убивать своего спасителя! — горячо возразил Женя. — Нелогично и неблагодарно!

— Логика здесь совершенно ни при чём! — жёстко отрезал джинн. — Выбирай себе наиболее удобный вид смерти и не задерживай меня, ибо я ужасен в гневе.

— Можно задать вопрос? — поднял руку Волька.

Но джинн в ответ так цыкнул на него, что у Вольки от страха чуть не подкосились ноги.

— Ну, а мне, мне-то вы разрешите один только единственный вопрос? — взмолился Женя с таким отчаянием в голосе, что джинн ответил ему:

— Хорошо, тебе можно. Но, смотри, будь краток.

— Вот вы утверждаете, что провели несколько тысяч лет в этой медной посудине, — произнёс Женя дрожащим голосом, — а между тем она настолько мала, что не вместит даже одной вашей руки. Как же вы, извините, за бестактный вопрос, в нём умещались целиком?

— Так ты что же, не веришь, что я был в этом сосуде? — вскричал джинн.

— Никогда не поверю, пока не увижу собственными глазами, — твёрдо отвечал Женя.

— Так смотри же и убеждайся! — заревел джинн, встряхнулся, стал дымом и начал постепенно вползать в кувшин под тихие аплодисменты обрадованных ребят.

Уже больше половины дыма скрылось в сосуде, и Женя, затаив дыхание, приготовил крышку, чтобы снова запечатать в нём джинна, когда тот, видимо раздумав, снова вылез наружу и опять принял человеческий образ.

— Но-но-но! — сказал он, хитро прищурившись и внушительно помахивая крючковатым, давно не мытым пальцем перед лицом Жени, который спешно спрятал крышку в карман. — Но-но-но! Не думаешь ли ты перехитрить меня, о презренный — молокосос? Проклятая память! Чуть не забыл: тысячу сто девятнадцать лет назад меня точно таким способом обманул один рыбак. Он задал мне тогда тот же вопрос, и я легковерно захотел доказать ему, что находился в кувшине, и превратился в дым и вошёл в кувшин, а этот рыбак поспешно схватил тогда пробку с печатью и закрыл ею кувшин и бросил его в море. Не-ет, больше этот фокус не пройдёт!

— Да я и не думал вас обманывать, — соврал дрожащим голосом Женя, чувствуя, что теперь-то он уж окончательно пропал.

— Выбирай же поскорее, какой смертью тебе хотелось бы умереть, и не задерживай меня больше, ибо я устал с тобой разговаривать!

— Хорошо, — сказал Женя, подумав, — но обещайте мне, что я умру именно той смертью, которую я сейчас выберу.

— Клянусь тебе в этом! — торжественно обещал джинн, и глаза его загорелись дьявольским огнём.

— Так вот. — сказал Женя и судорожно глотнул воздух. — Так вот. я хочу умереть от старости.

— Вот это здорово! — обрадовался Волька.

А джинн, побагровев от злобы, воскликнул:

— Но ведь старость твоя очень далека! Ты ведь ещё так юн!

— Ничего, — мужественно ответил Женя, — я могу подождать.

Услышав Женин ответ, Волька радостно засмеялся, а джинн, беспрестанно выкрикивая какие-то ругательства на арабском языке, стал метаться взад и вперёд по каюте, расшвыривая в бессильной злобе всё, что ему попадалось по пути.

Так продолжалось по крайне мере пять минут, пока он не пришёл наконец в какому-то решению. Он захохотал тогда таким страшным смехом, что у ребят мороз по коже прошёл, остановился перед Женей и злорадно произнёс:

— Спору нет, ты хитёр, и я не могу тебе в этом отказать. Но Омар Юсуф ибн Хоттаб хитрее тебя, о презренный.

— Омар Юсуф ибн Хоттаб?! — в один голос воскликнули ребята.

Но джинн, дрожа от злобы, заорал:

— Молчать, или я вас немедленно уничтожу! Да, я — Омар Юсуф ибн Хоттаб, и я хитрее этого мальчишки! Я выполню его просьбу, и он действительно умрёт от старости. Но, — он окинул ребят победным взглядом, — но старость у него наступит раньше, чем вы успеете сосчитать до ста!

— Ой! — воскликнул Женя звонким мальчишеским голосом. — Ой! — простонал он через несколько секунд басом. — Ой! — прохрипел он ещё через несколько секунд дребезжащим стариковским голосом. — Ой, умираю!

Волька с тоской смотрел, как Женя с непостижимой быстротой превратился сначала в юношу, потом в зрелого мужчину с большой чёрной бородой; как затем его борода быстро поседела, а сам он стал пожилым человеком, а потом дряхлым, лысым стариком. Ещё несколько секунд — и всё было бы кончено, если бы Омар Юсуф, злорадно наблюдавший за быстрым угасанием Жени, не выкрикнул при этом:

— О, если бы со мной был сейчас мой несчастный брат! Как бы он порадовался моему торжеству!

— Простите! — закричал тогда изо всех сил Волька. — Скажите, только: вашего брата звали Гассан Абдуррахман?

— Откуда ты дознался об этом? — поразился Омар Юсуф. — Не напоминай мне о нём, ибо сердце у меня разрывается на части при одном лишь воспоминании о несчастном Гассане! Да, у меня был брат, которого так звали, но тем хуже будет тебе, что ты разбередил мою кровоточащую рану!

— А если я вам скажу, что ваш брат жив? А если я вам покажу его живым и здоровым, тогда вы пощадите Женю?

— Если бы я увидел моего дорогого Гассана? О, тогда твой приятель остался бы жить до тех пор, пока он не состарится по-настоящему, а это случится ещё очень не скоро. Но если ты обманываешь меня. клянусь, тогда оба вы не спасётесь от моего справедливого гнева!

— Подождите в таком случае одну, только одну минуточку! — воскликнул Волька.

Через несколько секунд он влетел в кают-компанию, где Хоттабыч беззаветно сражался в шахматы со Степаном Тимофеевичем.

— Хоттабыч, миленький, — взволнованно залепетал Волька, — беги скорее со мной в каюту, там ждёт тебя очень большая радость.

— Для меня нет большей радости, чем сделать мат сладчайшему моему другу Степану Тимофеевичу, — степенно ответил Хоттабыч, задумчиво изучая положение на доске.

— Хоттабыч, не задерживайся здесь ни на минуту! Я тебя очень и очень прошу немедленно пойти со мной вниз!

— Хорошо, — отвечал Хоттабыч и сделал ход ладьёй. — Шах! Иди, о Волька! Я приду, как только выиграю, а это, по моим расчётам, произойдёт не позже как через три хода.

— Это мы ещё посмотрим! — бодро возразил Степан Тимофеевич. — Это ещё бабушка надвое сказала. Вот я сейчас немножко подумаю и.

— Думай, думай, Степан Тимофеевич! — ухмыльнулся старик. — Всё равно ничего не придумаешь. Почему не подождать? Пожалуйста.

— Некогда ждать! — воскликнул с отчаянием Волька и смахнул фигуры с доски. — Если ты сейчас со мной не спустишься бегом вниз, то и я и Женя погибнем мучительной смертью! Бежим!

— Ты себе слишком много позволяешь! — недовольно пробурчал Хоттабыч, но побежал за Волькой вниз.

— Значит «ничья»! — крикнул им вслед Степан Тимофеевич, очень довольный, что так счастливо выскочил из совершенно безнадёжной партии.

— Ну нет, какая там «ничья»! — возразил Хоттабыч, порываясь вернуться назад.

Но Волька сердито воскликнул:

— Конечно, «ничья», типичная «ничья»! — и изо всех сил втолкнул старика в каюту, где Омар Юсуф уже собирался привести в исполнение свою угрозу.

— Что это за старик? — осведомился Хоттабыч, увидев лежащего на койке, жалобно стонущего старика, бывшего ещё несколько минут назад тринадцатилетним мальчиком Женей. — И это что за старик? — продолжал он, заметив Омара Юсуфа, но тут же побледнел, не веря своему счастью сделал несколько неуверенных шагов вперёд и тихо прошептал: — Селям алейкум, Омарчик!

— Это ты, о дорогой мой Гассан Абдуррахман? — вскричал, в свою очередь, Омар Юсуф.

И оба брата заключили друг друга в столь долгие объятия, что для людей со стороны это даже показалось бы попросту невероятным, если не знать, что братья были в разлуке без малого три тысячи лет.

В первые секунды Волька был так растроган этой необыкновенной встречей двух братьев среди льдов Арктики и настолько доволен за Хоттабыча, что совсем забыл про несчастного Женю. Но еле слышный хрип, донёсшийся с койки, напомнил Вольке о необходимости срочных мер.

— Стойте! — закричал он и бросился разнимать обоих сынов Хоттаба. — Тут человек погибает, а они.

— Ой, помираю! — как бы в подтверждение Волькиных слов прохрипел дряхлый старец Женя.

Хоттабыч с удивлением осведомился:

— Кто этот убелённый сединами старик и как он попал сюда, на постель нашего друга Жени?

— Да это и есть Женя! — с отчаянием, воскликнул Волька. — Спаси его, Хоттабыч!

— Прошу прощения, о дражайший мой Гассанчик! — не без раздражения промолвил Омар Юсуф, обращаясь к своему вновь обретённому брату. — Мне придётся прервать столь приятные мгновения нашей встречи, чтобы выполнить данное мною обещание.

Хоттабыч обнимает брата. Иллюстрация Г. Мазурина к сказке «Старик Хоттабыч»

С этими словами он подошёл к койке, дотронулся ладонью до Жениного плеча и прошипел:

— Проси прощения, пока ещё не поздно!

— Прощения? У кого? — удивлённо прохрипел старец Женя.

— У меня, о презренный отрок!

— За что?

— За то, что ты пытался провести меня.

— Это ты у меня должен просить прощения! — запальчиво возразил Женя. — Я тебя спас, а ты меня за это собирался убить. Не буду просить прощения!

— Ну и не надо! — ехидно согласился Омар Юсуф. — Не настаиваю. Но учти, что в таком случае ты через несколько мгновений умрёшь.

— И умру! И прекрасно! — гордо прошептал обессилевший Женя, хотя, конечно, ничего прекрасного в этом не видел.

— Омарчик! — ласково, но твёрдо вмешался в их страшную беседу Хоттабыч. — Не омрачай нашей долгожданной встречи нечестным поступком. Ты должен немедленно и без всяких предварительных условий выполнить обещание, данное моему драгоценному другу Вольке ибн Алёше. Учти к тому же, что и достойнейший Женя — мой лучший друг.

Омар Юсуф в бессильной злобе заскрежетал зубами, но всё же взял себя в руки и промолвил:

— Восстань, о дерзкий отрок, и будь таким, каким ты был раньше!

— Вот это совсем другое дело! — сказал Женя.

И все в каюте насладились невиданным зрелищем — превращением умирающего старца в тринадцатилетнего мальчишку.

Сперва на его морщинистых впалых щеках появился румянец, потом его лысый череп стал быстро покрываться белыми волосами, которые вскорости почернели так же, как и его густая борода. Окрепший Женя молодцевато вскочил с койки, весело мигнув при этом своим друзьям. Перед ними был полный сил коренастый мужчина, на вид казавшийся лет сорока, но отличавшийся от своих ровесников тем, что его борода сама по себе становилась всё короче и короче, пока наконец не превратилась в еле заметный пушок, который затем тоже пропал. Сам же он становился всё меньше ростом и всё уже в плечах, пока не приобрёл обычный вид и рост Жени Богорада.

Так Женя стал единственным в мире человеком, который может сказать: «Когда я ещё был стариком», с таким же правом, с каким многие миллионы пожилых людей говорят: «Когда я ещё был юным сорванцом».

60. Омар Юсуф показывает свои коготки

— Одно мне непонятно, — задумчиво произнёс Омар Юсуф, поёживаясь от холода, — я ведь собственными ушами слышал, как Сулеймановы джинны сказали: «Давайте сбросим его, то есть меня, в волны Западно-Эфиопского моря». Вот я и думал, что если мне когда-нибудь посчастливится снова увидеть землю и солнечный свет, то это будет у знойных берегов Африки. Но это, — он показал на видневшийся в иллюминаторе быстро удалявшийся остров, — это ведь совсем не похоже на Африку. Не правда ли, о братик мой Гассан?

— Ты прав, любезный моему сердцу Омар Юсуф: мы находимся совсем у иных и весьма отдалённых от Африки берегов, — отвечал ему Хоттабыч. — Мы сейчас.

— Понял! Честное пионерское, понял! — прервал Волька беседу братьев и от полноты чувств даже заплясал по каюте. — Вот это здорово! Понял! Понял!

— Что ты понял? — брюзгливо осведомился Омар Юсуф.

— Я понял, как это вы очутились в Арктике.

— О дерзкий и хвастливый отрок, сколь неприятна мне твоя непомерная гордыня! — произнёс с отвращением Омар Юсуф. — Как ты можешь понять то, что остаётся тайной даже для меня — мудрейшего и могущественного из джиннов! Ну что ж, говори своё мнение, дабы мы с моим дорогим братом вдоволь могли над тобою посмеяться.

— Это как вам угодно. Хотите — смейтесь, хотите — нет. Но только всё дело здесь в Гольфстриме.

— В чём, ты говоришь, дело? — язвительно переспросил Омар Юсуф.

— В Гольфстриме, в тёплом течении, которое и принесло вас из южных морей сюда, в Арктику.

— Какая чепуха! — презрительно хмыкнул Омар Юсуф, обращаясь за поддержкой к своему брату.

Однако тот осторожно промолчал.

— И совсем не ерунда. — начал Волька.

Но Омар Юсуф поправил его:

— Я сказал не «ерунда», а «чепуха».

— И совсем это не ерунда и не чепуха! — раздражённо продолжал Волька. — Я как раз за Гольфстрим получил пятёрку по географии.

— Я что-то не помню такого вопроса, — озабоченно сказал Хоттабыч.

И Волька во избежание обид со стороны Хоттабыча соврал, будто бы про Гольфстрим он сдавал ещё в прошлом году.

Так как Женя поддержал Волькину научную догадку, то к ней присоединился и Хоттабыч. Омар Юсуф, оставшись в единственном числе, сделал вид, что согласился насчёт Гольфстрима, но затаил против Вольки и его приятеля злобу.

— Я устал от спора с гобой, о самонадеянный отрок, — произнёс он, деланно зевая. — Я устал и хочу спать. Достань же поскорее опахало и обмахивай меня от мух, покуда я буду предаваться сну.

— Во-первых, тут нет мух, а во-вторых, какое право вы имеете отдавать мне приказания? — возмутился Волька.

— Сейчас будут мухи, — процедил сквозь зубы Омар Юсуф.

И действительно, в ту же минуту в каюте загудело великое множество мух.

— Здесь можно прекрасно обойтись без опахала, — примирительно заявил Волька, делая вид, что не понимает издевательского характера требований Омара Юсуфа.

Он раскрыл сначала двери, а потом иллюминатор. Сильный сквозняк вынес жужжащие рои мух из каюты в коридор.

— Всё равно ты будешь обмахивать меня опахалом! — капризно проговорил Омар Юсуф, не обращая внимания на все попытки Хоттабыча успокоить его.

— Нет, не буду! — запальчиво ответил Волька. — Ещё не было человека, который заставил бы меня выполнять издевательские требования.

— Значит, я буду первым.

— Нет, не будете!

— Омарчик! — попытался вмешаться в разгоравшийся скандал Хоттабыч.

Но Омар Юсуф, позеленевший от злобы, только сердито отмахнулся.

— Я лучше погибну, но ни за что не буду выполнять ваши прихоти! — мрачно выкрикнул Волька.

— Значит ты очень скоро погибнешь. Не позже заката солнца, — заявил, отвратительно улыбаясь, Омар Юсуф.

В ту же самую секунду Вольке пришла в голову прекрасная мысль.

— В таком случае, трепещи, презренный джинн! — вскричал он самым страшным голосом, каким только мог. — Ты меня вывел из себя, и я вынужден остановить солнце. Оно не закатится ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра! Теперь пеняй на себя!

Это был очень рискованный шаг со стороны Вольки. Если Хоттабыч успел рассказать брату, что в Арктике солнце в это время светит круглые сутки, то всё пропало.

Но Омар Юсуф в ответ на Волькины слова только глумливо возразил:

— Бахвал из бахвалов, хвастун из хвастунов! Я сам люблю иногда похвастать, но даже в минуты самой большой запальчивости я не обещал остановить ход великого светила. Этого не мог сделать даже Сулейман Ибн Дауд — мир с ними обоими!

Волька понял, что он спасён. И не только спасён, но и может прибрать к рукам неприятного братца старика Хоттабыча. Кстати, Хоттабыч одобрительно подмигнул Вольке, а о Жене и говорить не приходилось. Он догадался о Волькином замысле и сейчас таял от восторга, предвкушая неминуемое посрамление Омара Юсуфа.

— Не беспокоится Омар Юсуф. Раз я сказал, что остановлю солнце, то можете быть уверены: оно сегодня не закатится.

— Мальчишка! — презрительно бросил Омар Юсуф.

— Сами вы мальчишка! — столь же презрительно возразил ему Волька. — За солнце я отвечаю.

— А если оно всё же закатится? — спросил Омар Юсуф, давясь от смеха.

— Если закатится, то я буду всегда выполнять самые идиотские ваши приказания.

— Не-ет, — торжествующе протянул Омар Юсуф, — нет, если солнце, вопреки твоему самоуверенному обещанию, всё же закатится — а это, конечно, будет так, — то я тебя попросту съем! Съем вместе с костями.

— Хоть вместе с тапочками, — мужественно отвечал Волька. — Зато если солнце сегодня не уйдёт за горизонт, будете ли вы тогда во всём меня слушаться?

— Если солнце не закатится? Пожалуйста, с превеликим удовольствием, о самый хвастливый и самый ничтожный из магов! Только этому — хи-хи-хи! — увы, не суждено осуществиться.

— Это ещё очень большой вопрос, кому через несколько часов будет «увы», — сурово ответил Волька.

— Смотри же! — предостерегающе помахал пальцем Омар Юсуф. — Судя по положению солнца, оно должно закатиться часов через восемь-девять. Мне даже чуть-чуть жаль тебя, о бесстыжий молокосос, ибо тебе осталось жить меньше полусуток.

— Пожалуйста, оставьте вашу жалость при себе! Вы лучше себя пожалейте.

Омар Юсуф пренебрежительно хихикнул, открыв при этом два ряда мелких жёлтых зубов.

Какие у тебя некрасивые зубы, — пожалел его Хоттабыч. — Почему бы тебе, Омар, не завести золотые, как у меня?

Омар Юсуф только сейчас заметил необычные зубы Хоттабыча, и его душу наполнила самая чёрная зависть.

— По совести говоря, братец, я не вижу особенного богатства в золотых зубах, — сказал он как можно пренебрежительнее. — Уж лучше я заведу себе бриллиантовые.

И точно, в ту же секунду тридцать два прозрачных алмаза чистейшей воды засверкали в его ехидно улыбающемся рту. Посмотревшись в маленькое бронзовое зеркальце, которое этот франтоватый старик, оказывается, хранил у себя за поясом, Омар Юсуф, остался очень доволен.

Только три обстоятельства несколько омрачили его торжество. Во-первых, Хоттабыч не высказал никаких признаков зависти. Во-вторых, его бриллиантовые зубы сверкали, только если на них падал свет. Если же свет на них не падал, то рот производил впечатление беззубого. В-третьих, бриллиантовые зубы в первую же минуту до крови расцарапали ему язык и губы. В глубине души он даже пожалел о том, что так пожадничал, но не подал виду, чтобы не уронить своего достоинства.

— Нет, нет! — хихикнул он, заметив, что Волька собирается покинуть каюту. — Тебе не удастся покинуть помещение до самого заката. Я тебя прекрасно понимаю: ты хочешь скрыться, чтобы избегнуть заслуженной гибели. Я не намерен рыскать потом по всему судну в поисках тебя.

— Пожалуйста, — сказал Волька, — я могу остаться в каюте сколько вам угодно. Это даже будет лучше. А то разыскивай вас по всему ледоколу, когда солнце не закатится! Сколько мне, по-вашему, придётся ждать?

— Не больше девяти часов, о юный бахвал, — ответил Омар Юсуф, отвесив издевательский поклон, щёлкнул большим и указательным пальцами левой руки, и на столике, стоявшем под самым иллюминатором, возникли громоздкие водяные часы. — Не успеет вода дойти до этого вот деления, — добавил он, постучав кривым коричневым ногтем по стенке часов, как солнце зайдёт, и это будет часом твоей смерти.

— Хорошо, — сказал Волька, — я подожду.

— И мы подождём, — сказали Женя и Хоттабыч.

Восемь часов прошли почти незаметно, так как Женя не смог отказать себе в удовольствии и предложил самоуверенному Омару Юсуфу научиться играть в шашки, вернее — в весёлую и хитрую игру поддавки.

— Только я тебя всё равно обыграю, — предупредил его Омар Юсуф.

Женя обыграл сварливого старика несметное число раз. Омар Юсуф страшно злился, пробовал мошенничать, но его каждый раз хором изобличали, и он начинал новую партию, которая так же печально для него заканчивалась.

— Ну, вот и прошло уже назначенное время, Омар Хоттабович, — сказал наконец Волька.

— Не может быть! — отозвался, отрываясь от игры, Омар Юсуф.

Бросив взгляд на водяные часы, он изменился в лице, взволнованно вскочил с койки, на которой сражался с Женей в шашки, подбежал к иллюминатору, высунул из него голову наружу и застонал от ужаса и бессильной злобы: солнце, как и восемь часов назад, высоко стояло над горизонтом.

Тогда он повернулся к Вольке и скучным голосом произнёс:

— Я наверно, ошибся немного в своих расчётах. Подождём ещё часочка два.

— Хоть три! — отвечал Волька. — Только это тебе всё равно не поможет. Как я сказал, так и будет. Солнце не закатится ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра.

Через четыре с половиной часа Омар Юсуф в двадцатый раз выглянул в иллюминатор, в двадцатый раз убедился, что солнце и не думает уходить за горизонт, побледнел, задрожал трусливой дрожью и тяжело бухнулся на колени.

— Пощади меня, о могучий отрок! — воскликнул он жалобным голосом. — Не гневайся на меня, недостойного твоего слугу, ибо, крича на тебя, я не знал, что ты сильнее меня!

— А если я слабее, тогда можно на меня кричать? — спросил Волька.

— Конечно, можно, — убеждённо ответил Омар Юсуф, и всем стало противно.

— Ну и братец же у тебя! — шепнул Женя на ухо Хоттабычу. — Ты меня, пожалуйста, извини, но он пренеприятный, завистливый и злобный старикашка.

— Да, — печально отозвался Хоттабыч, — братец у меня не сахар.

— Да встаньте вы, наконец! — брезгливо обратился Волька к Омару Юсуфу, продолжавшему стоять на коленях и всё порывавшемуся поцеловать Волькину руку.

Омар хочет поцеловать Вольке руку. Иллюстрация Г. Мазурина к сказке «Старик Хоттабыч»

— Каковы будут твои приказания, о мой юный, но могучий господин? — угодливо спросил Омар Юсуф, потирая свои мягкие ладони и поднимаясь на ноги.

— Пока что только одно: не смей без моего разрешения покидать ни на секунду эту каюту.

— С огромным наслаждением, о мудрейший и могущественнейший из отроков! — льстиво ответил Омар Юсуф, со страхом и благоговением глядя на Вольку.

Как Волька сказал, так и было. Ни в тот день, ни на другой день, ни на третий солнце не скрывалось за горизонт. Придравшись к какому-то мелкому проступку Омара Юсуфа, Волька продлил круглосуточное пребывание дневного светила на небе вплоть до особого распоряжения. Только узнав от Степана Тимофеевича, что «Ладога» наконец вступила в широты, где день на короткое, правда, время, но всё же уступит место ночи, Волька сообщил об этом Омару Юсуфу, как об особой его милости к недостойному и сварливому джинну.

Омар Юсуф вёл себя тише воды, ниже травы, ни разу и ни на минуту не покинул каюту и покорно влез в медный сосуд, когда «Ладога» под звуки оркестра и крики «ура» пришвартовалась, наконец к той самой пристани Архангельского порта, от которой она отчалила ровно тридцать дней назад.

Конечно, Омару Юсуфу безумно не хотелось возвращаться даже на время в медный сосуд, где он провёл в одиночестве столько безрадостных веков. Но Волька торжественно обещал выпустить его, как только они вернутся домой.

Не скроем: у Вольки, покидавшего с медным сосудом под мышкой гостеприимную «Ладогу», было очень большое искушение швырнуть его в воду. Но, не давши слова — крепись, а давши — держись. И Волька сошёл на пристань, подавив в себе минутное искушение.

Если никто на «Ладоге» ни разу не заинтересовался, по какому праву Хоттабыч и его друзья участвуют в экспедиции, то ясно, что Хоттабычу не стоило никакого труда проделать примерно такую же комбинацию и с родителями и знакомыми наших героев.

Во всяком случае, и родители и знакомые восприняли как должное факт отъезда ребят в Арктику, совершенно не задаваясь вопросом, какими таинственными путями они устроились на «Ладогу».

Отлично пообедав, ребята долго рассказывали своим близким, почти не привирая, о различных своих приключениях в Арктике, но благоразумно не упоминали о Хоттабыче. Только Женя, увлёкшись, чуть не проболтался. Описывая вечера самодеятельности, происходившие в кают-компании во время туманов, он сболтнул:

— А тут, понимаешь, вылезает вперёд Хоттабыч и говорит.

— Что за странное такое имя — «Хоттабыч?» — удивилась Татьяна Ивановна.

— Это тебе, мама, показалось. Я не говорил «Хоттабыч», а сказал «Потапыч». Это нашего боцмана так звали, — не растерялся Женя, хотя и очень покраснел.

Впрочем, на последнее обстоятельство никто не обратил никакого внимания. Все с завистью смотрели на Женю, который ежедневно и запросто встречался с настоящим, живым боцманом.

Зато у Вольки едва не произошло несчастье с медным сосудом. Он сидел в столовой на диване, с большим знанием дела объяснял родителям разницу между ледоколом и ледокольным пароходом и не заметил, как из комнаты исчезла бабушка. Она пропадала минут пять и вернулась, держа в руках. сосуд с Омаром Юсуфом.

— Это что такое? — с любопытством осведомился Алексей Алексеевич. — Откуда ты это мама, достала?

— Представь себе, Алёша, у Воленьки в чемодане. Я стала разбирать вещи, вижу — лежит вполне приличный кувшин. Пригодится для наливок. Его только почистить надо, уж больно он позеленел.

— Это совсем не для наливок! — побледнел Волька и выхватил сосуд из бабушкиных рук. — Это меня просил помощник капитана передать его знакомому. Я обещал сегодня же снести.

— Очень занятный сосуд! — одобрительно отозвался Алексей Алексеевич, большой любитель старинных предметов. — Дай-ка, Воля, посмотреть. Эге, да он, оказывается, со свинцовой крышкой! Интересно, очень интересно.

Он попытался открыть сосуд, но Волька ухватился за кувшин обеими руками и залепетал:

— Его нельзя открывать! Он даже вовсе не открывается. Он совсем, совсем пустой. Я обещал помощнику капитана не открывать. чтобы винтовая нарезка не испортилась.

— Скажите, пожалуйста, как он разволновался! Ладно, бери эту посудину на здоровье, — сказал Алексей Алексеевич, возвращая сыну сосуд.

Волька в изнеможении уселся на диван, крепко прижимая к себе страшный сосуд. Но разговор уже больше не клеился, и вскоре Костыльков-младший встал со своего места и, сказав как можно непринуждённей, что он пойдёт отдавать кувшин, почти бегом покинул комнату.

— Только смотри, не задерживайся долго! — крикнула ему вдогонку мать, но его уже и след простыл.

61. К чему приводят иногда успехи оптики

На берегу Вольку давно уже ждали Женя и Хоттабыч. Кругом было тихо. Необъятное ночное небо простиралось над головами наших друзей. Полная луна лила с высоты неживой, голубоватый свет.

Женя догадался захватить с собой бинокль и сейчас с наслаждением изучал в него Луну.

— А ну, товарищи, прекращайте свои занятия астрономией! — сказал, приближаясь, Волька. — Следующим номером нашей обширной программы — торжественный выпуск на волю всем нам хорошо знакомого Омара Юсуфа! Музыка, туш!

— Эта злючка и без туша не заболеет! — сурово отозвался Женя.

Чтобы подчеркнуть своё презрение к ненавистному джинну, он повернулся к кувшину спиной и изучал в бинокль Луну так долго, пока не услышал скрипучий голос Юмара Юсуфа:

— Да дозволено будет твоему покорнейшему слуге, о могучий Волька, осведомиться, чему служат чёрные трубки, в которые вперил свои благородные очи мой горячо любимый господин, а твой друг Женя?

— Кому Женя, а вам — Евгений Николаевич! — задорно подал голос Женя, не оборачиваясь.

— Это бинокль. Это чтобы ближе видно было, — попытался объяснить Волька. — Женя смотрит на Луну в бинокль, чтобы лучше видеть. Чтобы она крупнее выглядела.

— О, сколько приятно, я полагаю, это времяпрепровождение! — подхалимски заметил Омар Юсуф.

Он вертелся вокруг Жени, норовя хоть краешком глаза заглянуть в бинокль, но Женя нарочно отворачивался от него, и самовлюблённый джинн был уязвлён этой непочтительностью до глубины души. О, если бы здесь не было могущественнейшего Вольки, одним словом своим остановившего на несколько дней движение Солнца! Тогда Омар Юсуф знал бы, как рассчитаться с непокорным мальчишкой! Но Волька стоял рядом, и взбешённому джинну не оставалось ничего другого, как обратиться к Жене с униженной просьбой дать ему возможность посмотреть на великое ночное светило через столь заинтересовавший его бинокль.

— И я прошу тебя оказать моему брату эту милость, — поддержал его просьбу Хоттабыч, хранивший до сих пор полное молчание.

Женя нехотя протянул Омару Юсуфу бинокль.

— Презренный отрок заколдовал магические трубки! — вскричал через несколько мгновений Омар Юсуф, со злобой швырнул бинокль на землю. — Они уже сейчас не увеличивают, а, наоборот, во много раз уменьшают лик Луны! О, когда-нибудь я доберусь до этого юнца!

— Вечно ты зря кидаешься на людей! — сказал Волька с отвращением. — При чём тут Женя? Ты смотришь в бинокль не с той стороны. — Он поднял бинокль с травы и подал его злобствовавшему джинну. — Надо смотреть через маленькие стёклышки.

Омар Юсуф недоверчиво последовал Волькиному совету и вскоре произнёс с сожалением:

— Увы, я был лучшего мнения об этом светиле. Оказывается, оно щербатое, с изъеденными краями, как поднос самого последнего подёнщика. Уж куда лучше звёзды! Они хоть и во много крат меньше Луны, но зато, по крайней мере, без видимых изъянов.

— Дай-ка мне, о брат мой, удостовериться в правильности твоих слов, — сказал заинтересовавшийся Хоттабыч; посмотрел в бинокль и с удивлением согласился: — На этот раз мой брат как будто бы прав.

По словам Хоттабыча нетрудно было заключить, что авторитет Омара Юсуфа уже давно был в его глазах очень сильно поколеблен.

— Какая дикость! — возмутился Женя. — Пора бы знать, что Луна во много миллионов раз меньше любой из звёзд.

— Не-ет, я больше не в состоянии выдержать постоянные издевательства этого мальчишки! — взревел Омар Юсуф и схватил Женю за шиворот. — Уж не будешь ли ты меня уверять, что песчинки больше горы? С тебя это станет. Не-ет, сейчас-то уж я с тобой окончательно покончу!

— Остановись! — крикнул ему Волька. — Остановись, или я на тебя немедленно обрушу Луну, и от тебя даже мокрого места не останется! Мне это, брат, раз плюнуть. Ты ведь меня знаешь.

Разъярённый Омар Юсуф нехотя отпустил не на шутку перепугавшегося Женю.

— Ты и на этот раз совершенно напрасно взбеленился, — сказал Волька. — Женя прав. Присядь, и я тебе всё постараюсь разъяснить.

— Нечего мне разъяснять, я сам всё прекрасно знаю! — кичливо возразил Омар Юсуф, но ослушаться Вольки не посмел.

Омар обиделся и ушёл. Иллюстрация Г. Мазурина к сказке «Старик Хоттабыч»

На астрономические темы Волька мог говорить часами. Это был его конёк. Он перечитал все популярные книги по вопросам мироздания и с увлечением излагал их содержание всем, кто хотел его слушать. Но Омар Юсуф явно не хотел его слушать. Он всё время презрительно хмыкал и наконец, не выдержав проворчал:

— Никогда не поверю твоим словам, пока не удостоверюсь в них на деле.

— То есть как это «на деле»? — удивился Волька. — Уж не собираешься ли ты на Луну, чтобы убедиться, что это не маленький диск, а огромный шар?

— А почему бы и не слетать? — заносчиво спросил Омар Юсуф. — Вот возьму и сегодня же слетаю.

— Но ведь Луна невероятно далеко.

— Омара Юсуфа не пугают большие расстояния. Тем более, что я сильно, прости меня, сомневаюсь в справедливости твоих слов.

— Но ведь путь к ней лежит в безвоздушном пространстве, — добросовестно возражал Волька.

— Я могу прекрасно обходиться без воздуха.

— Пускай летит! — свирепо шепнул Женя Вольке. — А то мы ещё с ним хлебнём горя.

— Конечно, пускай летит, — тихо согласился Волька. — Но всё-таки я считаю, что мой долг предупредить его о том, что его ждёт в пути. Учти, Омар Юсуф, — продолжал он, обращаясь к чванливому джинну, — учти, что там страшно холодно.

— Я не боюсь холода. До скорого свидания! Улетаю.

— В таком случае, — сказал Волька, — если уж ты во что бы ни стало решил слетать на Луну, то хоть в одном послушайся меня. Обещаешь ли ты беспрекословно подчиниться моим словам?

— Так и быть, обещаю, — снисходительно отвечал джинн, заметно выходивший из-под Волькиного влияния.

— Ты должен вылететь с Земли со скоростью не меньше чем одиннадцать километров в секунду. В противном случае ты, уверяю тебя, никогда не доберёшься до Луны.

— С радостью и удовольствием! — Омар Юсуф поджал свои тонкие синие губы. — А сколько велик километр? Скажите, ибо я не знаю такой меры длины.

— Ну, как тебе объяснить, — призадумался Волька. — Ну вот: километр — это примерно тысяча четыреста шагов.

— Твоих шагов? — спросил джинн. — Значит, моих шагов в километре не больше тысячи двухсот.

Омар Юсуф был преувеличенного мнения о своём росте. Он был не выше Вольки, но переубедить его так и не удалось.

— Смотри, не разбейся о небесную твердь — заботливо напутствовал брата Хоттабыч, сам не очень-то поверивший Волькиным рассказам о строении вселенной.

— Ладно, не учи учёного! — холодно отозвался Омар Юсуф, со страшной быстротой взвился в воздух, мгновенно раскалился добела и исчез из виду, оставив за собой длинный огненный след.

— Подождём его, друзья мои, — робко предложил Хоттабыч, чувствовавший себя виноватым перед своими друзьями за неприятности, доставленные Омаром Юсуфом.

— Нет, теперь уж жди его — не жди, всё равно не дождёшься, — возразил Волька. — Он не послушался моего совета, основанного на научных данных, и никогда уже не вернётся на Землю. Раз твой Омар вылетел со скоростью меньше чем одиннадцать километров в секунду, он теперь будет всё время вращаться вокруг Земли. Он сейчас, если хочешь знать, превратился в спутника Земли.

— Я всё-таки, с вашего позволения, немножко подожду, — прошептал опечаленный Хоттабыч.

Поздно ночью он незаметно проскользнул в Волькину комнату и, превратившись в золотую рыбку, тихо шлёпнулся в аквариум. Всегда, когда Хоттабыч бывал чем-нибудь расстроен, он устраивался на ночь не под кроватью, а в аквариуме. На этот раз он был особенно расстроен. Он прождал Омара Юсуфа больше пяти часов, но так и не дождался.

Когда-нибудь учёные изобретут такие точные приборы, которые позволят учитывать самое ничтожное притяжение, испытываемое землёй от прохождения около неё самых крохотных небесных тел. И какой-нибудь астроном, бывший, возможно, в детстве читателем нашей повести, установит в результате долгих и кропотливых расчётов, что где-то, сравнительно недалеко от Земли, вращается небесное тело весом в шестьдесят три с половиной килограмма. Тогда в объёмистый астрономический каталог будет занесён под каким-нибудь многочисленным номером Омар Юсуф, сварливый и недалёкий джинн, превратившийся в спутника Земли исключительно вследствие своего несносного характера и невежественного пренебрежения к данным науки.

Кто-то узнав из наших уст о поучительной истории, приключившейся с братом Хоттабыча, серьёзно уверял, что однажды ночью он якобы видел на небе быстро промелькнувшее светило, по форме своей напоминавшее старика с развевающейся длинной бородой. Что касается автора этой повести, то он приведённому выше заявлению не верит: слишком уж мелким существом был Омар Юсуф.

62. Роковая страсть Хоттабыча

Несколько дней Хоттабыч тосковал по брату, отсиживаясь в аквариуме, а потом привык, и всё пошло своим чередом.

Как-то раз наши друзья тихо беседовали с Хоттабычем, который по случаю раннего часа ещё продолжал нежиться под кроватью.

— Возможны осадки, — сказал Женя, взглянув из окна на улицу.

Вскоре действительно всё небо покрылось тучами и заморосил противный дождик.

— Может быть, послушаем? — спросил Волька, с делано небрежным видом кивнув на новенький радиоприёмник — подарок родителей за успешный переход в седьмой класс, и с видимым удовольствием включил радио.

Мощные звуки симфонического оркестра заполнили комнату.

Удивлённый Хоттабыч высунул голову из-под кровати:

— Где находится это множество людей, столь сладостно играющих на различных музыкальных инструментах?

— Ах, да! — воскликнул Женя. — Ведь Хоттабыч не знает радио!

(Как ни странно, на «Ладоге» из-за спешки упустили из виду приобрести приёмник для кают-компании).

Часа два ребята наслаждались, наблюдая за Хоттабычем. Старик был совершенно потрясён достижениями радиотехники. Волька ловил для него Владивосток, Тбилиси, Киев, Ленинград, Минск, Ташкент. Из приёмника послушно вылетали звуки песен, гремели марши, доносились речи на самых разнообразных языках. Потом ребятам надоело радио. На улице проглянуло солнышко, и они вышли проветриться, оставив очарованного Хоттабыча у приёмника.

Хоттабыч сидит у радиоприёмника. Иллюстрация Г. Мазурина к сказке «Старик Хоттабыч»

Именно к этому времени относится таинственная история, по сей день не разгаданная Волькиной бабушкой.

Вскоре после ухода ребят она пришла выключить приёмник и услышала в совершенно пустой комнате чьё-то стариковское покашливание. Затем она увидела, как сама по себе передвигается по шкале приёмника воронёная стрелка вариометра.

Перепуганная старушка решила сама не дотрагиваться до приёмника, а бежать за Волькой. Она поймала его у автобусной остановки. Волька всполошился, сказал, что он совершенствует приёмник, автоматизирует его, и очень просит бабушку не рассказывать об этом родителям, потому что он-де готовит для них сюрприз. Отнюдь не успокоенная его словами, бабушка всё же обещала хранить тайну.

До вечера она с трепетом прислушивалась, как в пустой комнате изредка раздавалось странное, приглушённое стариковское бормотание.

В этот день приёмник не отдыхал ни минуты. Около двух часов ночи он, правда, замолк. Но оказалось, что старик просто забыл, как принимать Ташкент. Он разбудил Вольку, расспросил его и снова приблизился к приёмнику.

Случилось непоправимое: старик до самозабвения увлёкся радио.

63. Новогодний визит Хоттабыча

На зимние каникулы Женя уехал к родным в Звенигород. Четвёртого января на его имя пришло письмо, представляющее незаурядный интерес по крайней мере в трёх отношениях. Во-первых, это было первое в его жизни письмо, адресованное не Жене или Евгению, а Евгению Николаевичу Богораду. Во-вторых, это было первое письмо, написанное Хоттабычем своему юному другу. Но ещё больший интерес представляло самоё содержание этого в высшей степени примечательного послания.

Вот оно с некоторыми сокращениями.

«О любезнейший и драгоценнейший друг мой, прелестное и неповторимое украшение школ и спортивных площадок, упоительная надежда отечественных наук и искусств, радость и гордость родителей и друзей своих, Евгений ибн Николай из знаменитого и благородного рода Богорада, да будет твой жизненный путь усеян розами без шипов и да будет он столь долог, сколь желает тебе этого твой ученик Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб!

Ты помнишь, надеюсь, как велика была моя радость и благодарность, когда полгода назад ты, о юный друг мой и друг моего юного спасителя, освободил из ужасного заточения в медном сосуде моего несчастного брата Омара Юсуфа ибн Хоттаба, с которым мы были так жестоко разлучены в течение долгих тысячелетий.

Но сразу вслед за радостью долгожданной встречи пришло и тягостное разочарование, ибо брат мой оказался существом неблагодарным, недалёким, сварливым и завистливым. И он, как ты, вероятно, помнишь, задался целью слетать на Луну, чтобы самолично удостовериться, действительно ли её поверхность покрыта горами, как об этом, на основании науки, именуемой «астрономия», заявил наш высокообразованный друг Волька ибн Алёша.

Увы! Не бескорыстная жажда знаний руководила моим неразумным братом, не благородное и похвальное стремление познать мир, а суетное и невежественное желание унизить и посрамить человека, пытавшегося удержать его от непоправимого поступка.

Он не посчитался и с данными другой науки, по названию «механика», и тем самым обрёк себя на вечное и бесполезное вращение вокруг Земли, которая, как мне удалось недавно узнать (кто бы мог подумать», в свою очередь вращается вокруг Солнца.

Четвёртого дня получил я от тебя, о Женя ибн Коля, послание, именуемое научным словом «телеграмма», в котором ты столь великодушно и приятно поздравил меня с Новым годом.

И тогда я вспомнил, что день и ночь мотается по небу мой неприятный, но глубоко несчастный брат и что некому поздравить его с наступающим Новым годом.

И тогда я собрался и вылетел ровно в полдень в далёкие небесные просторы, чтобы навестить Омара Юсуфа, поздравить его и, если это окажется возможным, помочь ему вернуться на Землю.

Я не буду, о Женя ибн Коля, утруждать твоё благосклонное внимание описанием того, как мне удалось управиться с законом всемирного тяготения, ибо не в этом заключается цель моего повествования. Достаточно сказать, что поначалу и я вылетел с той примерно скоростью, что и Омар Юсуф, и, так же как и он, превратился в спутника Земли, но превратился только временно и ровно на столько, сколько требовалось мне для свидания с Омаром. А потом, когда я увидел, что мне пора возвращаться на Землю, я обратился лицом в её сторону и придал своему телу как раз такую скорость, какая требовалась для преодоления силы, которая, вращала меня вокруг земного шара, как наполненное водой ведёрко вращается на туго натянутой бечёвке в руках иного мальчишки. Какова эта скорость, здесь писать не место. Когда мы увидимся, я покажу тебе все расчёты, предварительно проделанные мною благодаря знаниям математики, астрономии и механики, которыми я обязан тебе и Вольке ибн Алёше, великодушию вашему и высокому терпению. Но не об этом сейчас речь. Я хотел навестить своего братика…»

Тут Хоттабыч, очевидно, прослезился, потому что на письме в этом месте расплылись чернила. Нам поневоле приходится пропустить несколько строк.

«Оставив Землю, залитую весёлым полуденным солнцем, я вскоре оказался в кромешной тьме, ужасающей и невыносимо холодной. И блистали в этом ледяном мраке ярким, но мёртвым, немерцающим блеском по-прежнему далёкие точки звёзд да слепил глаза чуть желтоватый диск пылающего Солнца.

И долго я летал среди холода, мрака и тишины и уже совсем было отчаялся в своём предприятии, когда вдруг на чёрном бархате неба появилось ярко освещённое Солнцем долговязое и тощее тело. Оно приближалось ко мне с огромной быстротой, и по длинной бороде, развевающейся подобно хвосту кометы, и по непрестанному злобному бормотанью я без труда узнал своего брата.

«Селям алейкум, Омарчик! — воскликнул я, когда мы с ним поравнялись. — В добром ли ты находишься здоровье?»

«Да так, ничего, — неохотно и неприветливо отвечал мне Омар Юсуф. — Как видишь, вращаюсь себе помаленьку вокруг Земли. — Он пожевал губами и сухо добавил: — Ну, а теперь говори, что тебе нужно. Не забывай, что ты прилетел к занятому человеку. Кончил дело и — улетай».

«Чем же ты так занят, о любезный брат мой?» — вопросил я его.

И он мне ответил:

«То есть, как это чем?! Я же сказал тебе, что работаю спутником Земли. Вращаюсь, как проклятый, день и ночь без минуты отдыха…»

«О горе мне! — воскликнул я тогда в великой скорби. — Сколь печальна и неинтересна твоя жизнь среди вечного холода и тьмы, в беспрестанном и бессмысленном вращении вдали от всего живого!»

И я залился слезами, ибо мне было бесконечно жаль моего брата.

Но Омар Юсуф в ответ на мои сердечные слова только холодно и снисходительно промолвил:

«Не жалей меня, ибо меньше кого бы то ни было я нуждаюсь в жалости. Посмотри — и ты убедишься: я самое большое из всех небесных тел. Правда, Солнце и Луна светят, и даже довольно ярко, а я не свечусь, но зато я несравненно крупнее их. Я уж не говорю о звёздах, которые столь малы, что множество их спокойно уместится на моём ногте. — Тут на его лице появилось некое подобие благожелательной улыбки. — Если хочешь, — промолвил он, — присоединись ко мне, стань моим спутником — будем вращаться вместе. И тогда, если не считать маня, ты будешь крупнейшим из небесных тел».

Но напрасно я обрадовался этому хоть и необычному, но всё же проявлению братских чувств, ибо Омар Юсуф так обосновал своё предложение:

«А то у всех светил имеются спутники, а у меня нет, Даже как-то неудобно перед другими светилами».

Я поразился невежественности и глупой самовлюблённости моего брата.

Я понял, что он не желает возвращаться на Землю, и с тяжёлым сердцем сказал ему:

«Прощай, ибо я спешу: мне ещё нужно успеть поздравить кое-кого из моих юных друзей».

Но Омар, которому, видимо, пришлась по сердцу его идея, взревел:

«А спутником моим кто будет? Оставайся лучше добром, или я разорву тебя на куски!»

С этими словами он вцепился в мою левую ногу, но я не растерялся, резко свернул в сторону и вырвался из рук Омара, оставив в них одну из моих туфель. Он, конечно, пожелал догнать меня, но не мог этого сделать, ибо должен был продолжать свой бесконечный путь по замкнутой кривой, именуемой словом «орбита».

Спутники Земли. Иллюстрация Г. Мазурина к сказке «Старик Хоттабыч»

Но, отлетев на приличное расстояние, я всё же почувствовал некоторую жалость к моему неприятному и себялюбивому брату и крикнул ему:

«Если тебе так уж требуются спутники, о Омар Юсуф, то за этим дело не станет!»

Я вырвал из своей бороды пять волосков, разорвал их на мелкие кусочки и развеял во все стороны. И тогда вокруг Омара Юсуфа стало вращаться много разноцветных, красивых шариков размером от горошины до очень большой тыквы. И это были вполне приличествующие ему спутники и по размеру и по красоте.

Брату моему, как существу недалёкому, до этого мгновения, видимо, просто не приходило в голову, что он сам может изготовить себе спутников. Сейчас же он, в великой своей гордыне, пожелал себе спутника величиной с гору. И такой спутник у него действительно тотчас же появился. Но так как масса вещества, заключённого в этой горе, во многие тысячи тысяч раз превышала вес взбалмошного и бестолкового брата моего Омара Юсуфа, то Омар Юсуф тотчас же шлёпнулся о созданное им новое небесное тело, упруго, как футбольный мяч, отскочил от него и с воплями стал быстро-быстро вокруг него вращаться.

Так Омар Юсуф пал жертвой своего непомерного тщеславия, превратившись в спутника своего собственного спутника.

А я вернулся на Землю и сел писать тебе письмо, о вместилище всех достоинств, дабы ты не оставался в неизвестности о случившемся.

А также спешу тебе сообщить, что привелось мне увидеть в магазине радиоприёмников на улице Горького один отличнейший приёмник о девяти лампах, и достоинства его неисчислимы, и видом своим он ласкает самый прихотливый взор, и пришло мне в голову, что если бы к этому приёмнику приладить…»

Но дальше начиналось уже типичное письмо завзятого радиолюбителя, и приводить его не представляет ни малейшего смысла, ибо те, кто увлекается этим делом, не найдут в нём ничего нового для себя, а не увлекающиеся этой отраслью промышленности средств связи не найдут в нём ничего достойного их внимания.

Эпилог

Если кто-нибудь из читателей этой глубоко правдивой повести, проходя в Москве по улице Разина, заглянет в приёмную Главсевморпути, то среди многих десятков граждан, мечтающих о работе в Арктике, он увидит старичка в твёрдой соломенной шляпе канотье и вышитых золотом и серебром розовых туфлях. Это старик Хоттабыч, который, несмотря на все свои старания, никак не может устроиться радистом на какую-нибудь полярную станцию.

Уж один его внешний вид — длинная седая борода по пояс, а следовательно, и бесспорно почтенный возраст — является серьёзным препятствием для посылки на работу в суровых условиях Арктики. Но ещё безнадёжней становится его положение, когда он начинает заполнять анкету.

Высокоэтажка в закате. Иллюстрация Г. Мазурина к сказке «Старик Хоттабыч»

На вопрос о своём занятии до 1917 года он правдиво пишет: «Джинн-профессионал». На вопрос о возрасте — «3732 года и 5 месяцев». На вопрос о семейном положении Хоттабыч простодушно отвечает: «Круглый сирота. Холост. Имею брата, по имени Омар Юсуф, который до июля прошлого года проживал на дне Северного Ледовитого океана в медном сосуде, а сейчас работает в качестве спутника Земли», и так далее и тому подобное.

Прочитав анкету, все решают, что Хоттабыч не в своём уме, хотя читатели нашей повести прекрасно знают, что старик пишет сущую правду.

Конечно, ему ничего не стоило бы превратить себя в молодого человека, написать себе любую приличную биографию или, на худой конец, проделать ту же комбинацию, что и перед поездкой на «Ладоге». Но в том-то и дело, что старик твёрдо решил устроиться на работу в Арктике честно, без малейшего обмана.

Впрочем, в последнее время он всё реже и реже наведывается в приёмную Главсевморпути. Он задумал подзаняться теорией радиотехники, чтобы научиться самостоятельно конструировать радиоаппаратуру. При его способностях и трудолюбии это не такое уж безнадёжное дело. Вся остановка за учителями.

Хоттабыч хочет, чтобы его преподавателями были оба его юных друга, и единственное, что, как мы уже знаем, они могли обещать, — это проходить с ним изо дня в день то, чему их самих обучают в школе. Хоттабыч пораскинул мозгами и решил, что, в конце концов, это не так уж плохо.

Таким образом, и Волька и Женя учатся сейчас очень старательно, на круглые пятёрки, чтобы не ударить лицом в грязь перед своим престарелым учеником. У них уже решено с Хотабычем, что он при их помощи и одновременно с ними закончит курс средней школы. А потом и ему и им прямая дорога — в вуз.

Хоттабыч и Волька на ковре-самолёте в кремовом небе. Иллюстрация Г. Мазурина к сказке «Старик Хоттабыч»

Но тут их пути разойдутся. Женя, если вы помните, давно уже выбрал для себя медицинскую карьеру, а вот у Вольки те же замыслы, что и у Хоттабыча. Он мечтает стать радио-конструктором и, уверяю вас, будет не последним человеком в этом трудном, но увлекательном деле.

Нам остаётся только проститься с героями этой смешной и трогательной истории и пожелать им здоровья и успехов в учёбе и дальнейшей жизни. Если вы когда-нибудь встретите кого-либо из них, передайте им, пожалуйста, привет от автора, который выдумывал их с любовью и нежностью.

(Лазарь Лагин)

Прочитано: 6 раз, 1 из них — сегодня.

Поделитесь детством